— Разрешите вам доложить. Стоим в базе — приказываешь дежурной службе тебя задолго до побудки поднять. Вахты проверишь, потом пойдешь по кубрикам, смотришь: хорошо ли заправлены койки, чисто ли в рундуках. И потом до вечерней поверки: доклады боевых частей, проба пищи, всякие рапортички. Не жалуюсь. Если любишь корабль, нужно тридцать часов в сутки иметь, и то маловато. А еще, разрешите доложить, работа над собой.
Он кивнул на полку над столом, где загороженные поперечной планкой аккуратно теснились очень потрепанные и совсем еще новые брошюры и книги.
— Отдыхаем в кают-компании — нужно и о русских морских традициях завести разговор, и об операциях на суше, и о новом романе. Вот и читаешь, урываешь время у сна. Осмелюсь доложить, домой написать некогда. А семья у меня отличная, жинка аккуратно пишет, беспокоится, старший бутуз каракули выводит... Иногда нервишки и заиграют, проявишь несдержанность с людьми... Вот поплаваете с нами, поймете поговорку: на боцмана и на старпома не обижаются... Сколько еще с нами думаете пробыть, товарищ капитан?
— Мне очень жаль, Фаддей Фомич, но я должен сейчас списаться с корабля, — сказал Калугин.
— Уходите от нас? — лицо Бубекина помрачнело, он резко передвинулся в кресле. Он, казалось, сдерживал вскипающее раздражение. — Ну что ж... не смею задерживать. Конечно, на берегу спокойнее.
Уже с прежним свирепым выражением он смотрел на Калугина.
— Фаддей Фомич, поймите... — начал Калугин. Три резких звонка протрещали в коридоре.
— Командир, — сказал, вскакивая, старший лейтенант.
Схватив фуражку, почти выбежал из каюты. Калугин следовал за ним. Они подоспели к сходням, когда Ларионов и Снегирев уже сбегали на палубу с пирса.
— Смирно! — прогремел Бубекин. Ларионов ступил на палубу. — Товарищ капитан-лейтенант! За ваше отсутствие на корабле никаких происшествий не было. Проведена вечерняя поверка. Больных и уволенных на берег нет.