Матросы заранее улыбались, ожидая от Зайцева обычного острого словечка.
— Это значит: русский сражайся, гони врага, а я буду следом идти да подбирать, что плохо лежит. Вот это и есть их второй фронт.
Кругом смеялись невеселым, ядовитым смехом.
— Уж Зайцев — он скажет! Его бы к Черчиллю делегатом послать, он бы ему мозги вправил, — сказал Афонин, потягиваясь после крепкого сна.
— Найдутся другие, кто ему вправит мозги, — серьезно ответил Зайцев. — Я, товарищ капитан, конечно, не скажу за всех иностранцев. Есть и среди них правильный народ. И у них некоторые матросы на свое командование обижаются, не хотят в сидячку играть. Недавно повстречали мы на бережке их комендоров. Руки нам жмут, кричат: «Лонг лив грэт Сталин!» Это значит: — «Товарищу Сталину многая лета!» Простой, хороший народ.
— Простой народ, конечно, за нас, — сказал задумчиво Калугин. — Но не они там сейчас решают. Сейчас хоть у нас и военный союз с англо-американцами, да ведь у буржуазных правящих классов это вековая политика: загребать жар чужими руками, наживаться на народной крови.
Он остро чувствовал, он разделял то негодование, которое горело в моряках, страстно переживающих страдания Родины. Он смотрел сквозь табачный дым на молодые, почти юношеские лица людей, так повзрослевших за месяцы войны.
— Нашими руками не загребут... — веско сказал Никитин. — Мы, товарищ капитан, и без их коробок любого врага побьем, как до сих пор били! — Он выглянул наружу, в полный кружащимся влажным снегом простор. — Опять снежный заряд! А у нас в Донбассе, поди, еще и снег не выпал. В эту пору в садочках еще яблоки собирали... зелень везде...
— Да, в последние годы чудесно зазеленел наш Донбасс! — мечтательно откликнулся Калугин.
— А вы разве сами с Донбасса, товарищ капитан? Земляки с вами? — повернул к нему Никитин просветлевшее лицо.