Он прошел в глубь турбинного отделения, и ждавший его инженер-капитан-лейтенант начал доклад командиру, неслышный Максакову в гуле турбин...
Старшина снова смахнул с лица пот. Другие турбинисты, занятые каждый у своего заведыванья, то и дело поглядывали на командира корабля:
«Готовится крепко серьезное дело, — думал Максаков, — если командир на походе сам спустился проверить машину!..»
Капитан-лейтенант наклонился над вспомогательными механизмами. Немного наклонив голову, с надвинутой на брови фуражкой, внимательно слушал ровный рев турбин.
Максаков волновался все больше. Не упуская из виду тахометров и стрелок телеграфа, держа руку на маховике, краем глаза вновь и вновь наблюдал за лицом командира.
Сосредоточенное, усталое, как будто даже немного сонное лицо. Козырек затемняет глаза, мех воротника сходится возле впалых медно-коричневых щек. Ларионов долго осматривал механизмы, долго вслушивался в гуденье турбин. И по тому, как коротко кивнул, распрямился, сказал что-то улыбнувшемуся широко Тоидзе, было ясно: осмотр дал хорошие результаты.
Так же порывисто капитан-лейтенант двинулся к трапу. «Вот подходящая минута, — подумал Максаков. — Редкая, дорогая минута...» Он повернул лицо к командиру, всем телом подался к нему, стиснув пальцы на маховике. Но застенчивость мешала заговорить. Рот капитан-лейтенант уже кладет на поручень руку, сейчас исчезнет в люке наверху... «Поздно, упустил свой шанс», — подумал Максаков.
— Старшина! — окликнул его Ларионов.
— Есть! — Максаков вытянулся, обратив к трапу мужественное, залитое потом лицо.
— Кажется, хотели что-то сказать? — Ларионов глядел в упор, не снимая с трапа ноги.