— Не подавайте зенитчикам такой мысли! Наоборот: внушите им, что нападение с воздуха и атаки подводных лодок нужно ждать в любой момент. Чтоб глаз не сводили с неба и моря... Но для вас основное — скорострельность главного калибра. Учтите данные погоды. Волна порядка трех баллов. Для уменьшения влияния волнения на стрельбу нужно снижать длительность процесса подготовки выстрела. Наладьте эту вашу карусель, внушите расчетам, чтобы работали с душой, но не увлекались. Чтоб без пропусков били, Иван Филиппович... Ну иди, брат, до боя времени немного.
Артиллерист вышел.
— Теперь вы, инженер-капитан-лейтенант... — Ларионов подошел к сидящему Тоидзе. — От вас жду двух вещей: максимальных ходов по первому требованию...
— Будут максимальные хода, дорогой... — сказал Тоидзе. Он покраснел, вскочил на ноги. — Простите за вольность, товарищ капитан-лейтенант.
Ларионов улыбнулся ему той милой, задушевной улыбкой, от которой сразу светлело его строгое лицо.
— И второе — дым. От вашего дыма, Ираклий, в этом бою многое будет зависеть! Хода и дым. Больше ничего от вас не прошу.
— Есть хода и дым, — почти крикнул Тоидзе. — Разрешите идти? Еще должен в котельное слазить...
— Идите, Ираклий! — задушевно сказал Ларионов. Тоидзе вышел, с шумом прихлопнув дверь. Дверь открылась снова, в рубку вошел Снегирев.
Исаев встал, взял прибор измерения силы ветра, неторопливо вышел из рубки. Ларионов взглянул на Снегирева.
Только что у него был уравновешенный, почти монотонный голос, он говорил, как на разборе учебной операции, но сейчас в его лице зажглись все противоречивые человеческие страсти.