— Ну вот, заместитель, принял я решение! — сказал Ларионов, глядя Снегиреву в глаза.
Старший лейтенант молчал. Как тогда, в каюте, после разговора с Афониным, его лицо приняло строгое, почти скорбное выражение.
— Что скажешь, Степан Степанович? — сказал Ларионов. — Может быть, зря пошел на такой риск? Может, радировать обстановку в штаб, запросить инструкций? Если радирую — покажу «Герингу» свое место. Там тоже, верно, радисты сидят, мух не ловят. А завяжу бой, могу людей загубить, корабль. Сколько жизней в моих руках...
— Ты правильно поступил, Владимир Михайлович, — твердо сказал Снегирев. — Парторганизация корабля примет все меры к наилучшему выполнению вашего решения, товарищ командир.
— Там ведь детишки на «Ушакове», — мягким голосом продолжал Снегирев. — И боезапас — на «Енисее» и горючее для фронта. Как не попробовать выручить! Если и невелик наш шанс...
— Уж не так он мал, Степан Степанович. — Ларионов прошелся по рубке, потирая руки. — Слушай мой план. На предельных дистанциях я, конечно, с ним биться не могу. Но на моей стороне условия погоды. Кабельтовов на двадцать пять постараюсь к нему подкрасться. Если не разнесет нас первыми залпами, успеем выпустить торпеды — дело наше сделано.
— Вот красота бы была! — весело сказал Снегирев.
— Это риск, — продолжал Ларионов. — А верно, была бы красота! Победа риск любит. Тут каждый должен отдать все. Если погибнем, то с честью и толком. Так одобряешь решение?
— Одобряю решение, — снова улыбнулся Снегирев. — И командующий наш не осудит тебя. Вице-адмирал умный риск любит... Руку, Владимир Михайлович!
Ларионов крепко сжал ему руку. Оба были взволнованы до глубины души. Но когда открылась дверь, вместе с порывом ветра вошел штурман; он увидел спокойные, улыбающиеся лица.