Жаркие волны захлестывали его грудь. Морской бой, трудный, неравный бой! «Постараюсь вести себя так, чтобы не уронить звания коммуниста... Никогда не падать духом... Что ж, это моя обязанность, партийный долг — поднимать у людей настроение...»
— Филиппов! — окликнул Снегирев.
Филиппов как раз приближался к нему. У платформы торпедного аппарата проходил, согнувшись под тяжелыми трубами.
— Ну, Филиппов, будем крушить фашистские посудины? Крылья аппаратов «на товсь»? Сделаем то, что вы в стихах обещали! — Филиппов покраснел от удовольствия, вытирая ветошью свои длинные пальцы. — Пришло время боя за Родину, за Сталина, за милых! — Снегирев опять говорил весело и звучно, чтобы слышали все торпедисты. — Большое вам дело придется сделать в этом бою. И за Москаленко отомстите!
— Товарищ старший лейтенант, — сказал Филиппов. — Не только за Пашу Москаленко... — Он хотел что-то прибавить, но лишь стиснул пухлый комочек ветоши. — Лица я его не могу забыть, как он лежал там навзничь на койке.
— За все рассчитаемся с врагом, матросы, — взволнованно сказал Снегирев. — Помните, сегодня наш праздник. Наконец-то настал наш праздник!
И он шел дальше, у него было мало времени, нужно каждому сказать слово перед боем, никого не отвлекая от дела.
Он остановился на самой корме, у низкого полукруглого ската, где влажно чернели тщательно осушенные, освобожденные от ледяной коросты толстые цилиндры глубинных бомб.
— Поздравляю с морским боем, друзья! — сказал Снегирев.
Возле него стояли зенитчики и минеры, комендоры кормовой пушки. И здесь, как всюду на корабле, будто зачарованные, вглядывались все в океанскую даль, в колышущийся, кружащийся снег, куда шел полным ходом эсминец, откуда уже чудились раскаты артиллерийской стрельбы.