— Хорошо. Отлично! И о боевых традициях и стихи хорошие подобрали... Только знаете, не нужно из «Варяга». О «Варяге» нам говорить рано, может быть, и споем его, только не сейчас... Не будем о гибели говорить. Может быть, лучше начнем так: «Моряки «Громового»! Мы идем биться за жизнь, за славу Северного флота. Мы одолеем врага, если каждый отдаст для этого все свои силы». И тут хорошо бы знаменитое: «Наше дело правое, победа будет за нами!»
Застенчиво он положил странички на стол.
— Это только моя мысль, а вы уж ее отшлифуйте, — сказал Снегирев. — Вы на меня не обижайтесь, товарищ Калугин... Жить будем! Еще какой роман напечатаете о наших орлах... Еще я вас с моими мальцами познакомлю, давно не видался с ними. Уже написали? Добро! Попрошу побыстрее пройти в ленинскую каюту, там вам подготовили микрофон, успеете прочесть до боевой тревоги.
Он шагнул в коридор, по внутреннему трапу взбежал к командирской каюте, потом еще выше — на мостик.
Вот он стоит — Афонин: подавшись вперед, весь внимание. Как будто не слишком похож на того парня, что пришел тогда в каюту, сидел вялый, сонный, замкнувшийся в себе.
— Товарищ Афонин! — окликнул Снегирев.
— Есть минер Афонин! — откликнулся краснофлотец.
Он глянул на Снегирева в упор. В больших глазах, мерцающих из-под широко открытых ресниц, был веселый боевой задор, возбуждение охотника, выслеживающего добычу, нетерпение человека, которого отвлекают от целиком захватившего его дела.
— Что там в видимости?
— Пока сплошная муть, товарищ старший лейтенант, — с досадой сказал краснофлотец. Снова точным движением поднял к глазам бинокль, смотрел вдаль: собранный, зоркий, полный предвкушения близкого боя.