Никитин переложил рычаги. Значит, вышли из боя! Он распрямился, стер с лица машинное масло и пот. Он вспотел, несмотря на то что ледяные струи вентиляции шелестели кругом.
И вновь они несли вахту: Никитин на горении, Чириков на питании, Зайцев у насосов. И опять с мостика дали сигнал «полный ход», и в котельной зазвучал ровный, внушающий веру в победу голос командира.
— Снова идем на сближение, ясно? — сказал мичман, выслушав речь командира. — Значит, сейчас держите ухо востро!
И все молчали, ожидая новых сигналов. «В торпедную атаку, опять в торпедную атаку пошли!» — думал Никитин, стиснув пальцами послушный металл.
Но вот что-то звякнуло, пронзительно-тонко свистнуло, в уши рванулся оглушительный вой. Вся котельная наполнилась густым, белым, обжигающим лица паром. Свистело и выло с правого борта, ничего не было видно кругом, вместо ламп тускнели рыжие пятна, горячая белая мгла слепила глаза и стискивала горло.
Первым движением было: броситься к шахте, найти задрайку, выбраться наверх. Пробит борт и паропровод. Свистело и шипело. Глухо лилась на палубу вода.
— По местам стоять, коммунисты! — прогремел голос, перекрывший все звуки.
Никитин остановился. Коммунисты! Это относилось и к нему, это сразу отрезвило его. Он узнал голос Куликова. Значит, мичман жив, все в порядке...
Густо клубился вокруг пар, вентиляция несла его в глубь кочегарки. Никитин рассмотрел Зайцева и Чирикова, застывших рядом с ним, мичмана, расплывчатой тенью метнувшегося в сторону непрекращающегося хриплого свиста.
— Осколком... Пробиты борт и магистраль отработанного пара... — крикнул ему в ухо мичман. — Заделай пробоину в борту... Я исправлю магистраль... На горенье стань! — пробегая мимо Зайцева, выдохнул мичман.