Все утро небо рокотало самолетным гулом. Над базой барражировали наши истребители. Сине-зеленое, очень чистое сегодня небо по всем направлениям было прочерчено, будто извилистыми лыжнями, их дымовыми следами.
Говорили, что над морем идет огромный воздушный бой: наши торпедоносцы преследовали подбитый вражеский рейдер, но их перехватили «мессершмитты». Другие утверждали наоборот: немецкие торпедоносцы неотступно гонятся за потерявшим ход, терпящим в океане бедствие «Громовым».
Никто ничего не знал определенно. Никто, кроме тех, кому полагается знать все! Аня тоже ничего не знала, она дежурила на телефонной станции до утра: до восьми ноль ноль. Шла домой в полной темноте, по заснеженным мосткам, глаза слипались от усталости, но когда вошла в свою комнату, не могла заснуть, все думала о Михаиле.
Ах, Михаил, Миша! Не сказал в тот вечер, что корабль уходит в бой, а ведь она уже совсем решилась, думала: встретятся на следующий день, даст ему ответ навсегда. Он как-то особенно душевно говорил в тот день, смотрел каким-то новым, заботливым, очень родным взглядом. Только бы он вернулся! Только бы не погиб в том бою, о котором никто еще не знает ничего определенно!
«Может быть, — возвращаясь домой, думала Аня, — как раз сейчас, в эту минуту, он упал раненный у своей пушки, с упрямо нахмуренными, как всегда, бровями... Может быть, его несет за борт ледяная вода... Может быть, он задыхается сейчас в бушующем море, среди корабельных обломков, судорога свела его сильные и нежные руки, черный плавник косатки мелькает с ним рядом...» Аня не могла лежать. Оделась, вскипятила на плитке чай. Чай показался совсем безвкусным, хотя заварила большую щепотку, положила три ложки сахару.
Снова лежала, думала о Михаиле. Потушила свет, отогнула край черной бумажной шторы, выглянула наружу. Светает, снег подергивается бледной голубизной, вода залива еще темно-серая, но небо уже наливается зеленоватым прозрачным светом. За стеной поет радио, звучит музыка, взволнованно говорит о чем-то диктор...
Посмотрела на себя в настольное зеркальце. Очень бледная, усталая, синяки под глазами... «Если Михаил вернется, в хорошем виде я встречу его! Если вернется! Он, конечно, вернется, нельзя и думать о другом...» Хотела попудриться, подкрасить губы, но опустились руки... «Вот если Миша вернется...» Опять подошла к окну, смотрела на залив. И вот увидела катер командующего, и стало трудно дышать.
Возвращается какой-то корабль, возвращается не из простого похода, иначе не пошел бы ему навстречу сам вице-адмирал. Сердцем почувствовала: возвращается «Громовой».
Еще рано было бежать на пирс, но она все-таки надела свою беличью шубку, совсем откинула штору, неотрывно смотрела на мягкие извивы сугробов, на обнаженные ветром ребра гранита, на коленчатые деревянные трапы, сбегающие к заливу.
На рассвете она слышала разговор, короткий телефонный разговор, от которого захватило дух.