Молодой армянин, держась за плечо товарища, вышел в круг. Его лицо было спокойно. Он поднял его к луне, ни на кого не глядя, и запел татарскую песню, состоящую из одного долгого волнистого звука.
— Тоже страдает этой… — сказал Янков, узнав армянина по голосу, — а таится, как зверь, будто заразу схватил.
Ночь была, как в Крыму.
— Не найдешь, где у вас героизм, — шопотом сказала Ольга. — Только с глазами какая-то глупость.
— Потому что ты дура. Ты, небось, хочешь, чтобы, как на войне, убитые валялись, раненые кричали, кровь лилась?
Они шли по тропе строительной площадки.
— На войне все, милая, проще. Не убили — стало быть, жив, а жив — значит доволен. Ранили тебя? Герой. А тут у нас похуже войны. Убивать некого. Умереть негде. Хотел бы крикнуть «ура» да погибнуть со славой, так ведь и это не быстро делается. Я третий год кричу «ура», а кроме выговора ничего не имею. Чего-то нету. Ума, что ли, нехватка или характера, чорт его знает. Да, о чем я начал-то?
— О героизме, — вежливо подсказала Ольга.
— Верно, о героизме. Где Марченко? — крикнул он танцующим.
— У себя, — хором ответили ребята. — У себя на даче.