— Опоздали! — крикнул над его ухом старик.
— Что? Кто?
— Началась война с русскими! — крикнул старик, схватившись за горло. — Все опоздало.
Он сел возле Осуды и заплакал мелкими и редкими старческими слезами.
— Старик. Ты принес такую новость… — сказал Осуда, становясь на четвереньки. — И умереть можно. Это самая важная новость в моей жизни. Брось плакать — теперь победим. Поезд ушел? Уходит?.. Прицепляй ось, прицепляй. Откройте стрельбу… Встань, крикни солдатам: «Война!» Встань, крикни всем: «Война! Война!»
— Молчи! Тихо! Я уже рассказал, все знают, — увещевал Осуду машинист, но Осуда был сильный и очень упрямый человек, с ним нелегко было сладить.
Старик упал с паровоза и побежал в темноту. Следом за ним, жуя от боли клочок пакли, выплевывая и вновь засовывая ее в рот, спустился на землю Осуда. Глаза его ничего не видели. В глубине их была разлита мутная потная слабость. Он шел умирать, и все мешало ему в этой тяжелой дороге. Валялись трупы — он бил их ногой. Трещала щепа — он отшвыривал ее прочь.
Переживи восстание, поверь в товарищей, взгляни в глаза будущему — и ты поймешь, что нет на свете ничего, что было бы радостнее борьбы.
Переживи восстание — и станешь крепким, как родившийся заново, и если ты победишь — никогда не отступай от счастья; будешь разбит — научишься ненавидеть, а погибнешь — имя твое останется нам.
Но не хотелось умирать Осуде. Он грыз землю и вытирал паклей подвернувшуюся под руку железную шпалу, потому что уже не понимал, где ему больно — здесь ли, в груди, или вот там, в блестящей гайке, что валялась невдалеке.