Машинист, как приехали, тотчас крикнул знакомого фельдшера, и Осуда был аккуратно перевязан. Жизнь его, сказал фельдшер, была в трудном положении. Когда Осуда очнулся, машинист сказал ему:
— Рельсы склепали вилкой, говори дальше. Скажи все, что надо, чтобы Я знал.
Тонкий вечер едва держался в зыбком небе. Минута, другая, он дрогнет, и ночь промчится по его беззащитным краскам.
— Попробуй так сделать, — сказал Осуда, глядя через плечо старика на небо, последнее, которое ему суждено было видеть. — Оба свободных конца вилки прикрепи к вагонной оси, их тут валяется много, а ось, чуть-чуть расширив, втолкни колесами между рельс. Понял? Дай карандаш, я тебе покажу.
Он набросал ему дрожащей рукой, что делать.
— Ось эту прикрепи к заднему вагону поезда, что вернется в Дайрен. Оружие есть? Как только рота погрузится и поезд пойдет — начни стрельбу.
— Что выйдет?
— Они будут пахать за собой путь. Рельсы полетят к чорту. Только надо их гнать, чтобы они не остановились.
— Будет сделано, — сказал машинист. — Ты лежи, — и ушел распорядиться.
Осуда закрыл глаза, погружаясь в туманный жар тела. Кто близок был к смерти, тот знает, как обидны воспоминания перед последним вздохом. Человек прожил всю жизнь маленьким, скромным и вдруг, за минуту до смерти, начинает понимать, что он могучий ум, гигантски я воля, что он имел силу десятерых, страсть безумца, смелость героя и что все, чем когда-то гордился он, только маленькая доля той настоящей жизни, которая была заложена в нем, — и тогда великие и печальные мысли осеняют его. Он ясно видит, где он свернул с героического пути, где ослабел, где струсил, он видит себя таким, каким был он и каким мог быть. Счастье тому, кто после этих видений преодолевает смерть. Ничто не устрашит его теперь, ничто не свернет с дороги.