Женя подняла голову.
— С Жоркой давно не говорил? — спросила она. — Какой он на вид, не знаешь?
— Его никто не знает. Живет в тайге, невидимо. Неделю назад говорил с ним. А что?
— Скажи ему: Тарасенкова Женя возвратилась в тайгу.
— На тебя многие зло имеют. Вся холостая тайга грозится. Да! — вспомнил он. — Пойдешь рейсом на стройку двести тридцать, не обмишурься: рядышком, километрах в семидесяти, другая похожая есть — двести семьдесят шестая. Город и город. Так и запомни: вокруг двести тридцатой — сопки, а у них головы с дырами, налиты желтой водой, а вокруг двести семьдесят шестой — синие, как море.
— Что ж, кроме меня, девушек нет? — сказала, краснея, Женя.
— Девушки бывают разного типа, — неопределенно произнес Севастьянов вздыхая.
— Слушай, Севастьянов, скоро ведь два года, как я ушла. Неужели помнит меня, не забыла тайга?
— Старики говорят — крепкая любовь только на третьем году развертывается. А тебе, Жень, еще лет пять себе прощенье не вымолить. Вот постареют парни, тогда простят.
— А хочется мне в тайгу, Севастьянов! Ах, до чего хочется! — сказала Женя, моргая глазами.