Севастьянов встал.
— Жалко, не сошлись наши трассы. Я бы с тобой, Жень… Ну, не буду. Валяй!
Он махнул ей рукой с порога и выскочил.
Она подбежала к окну. Севастьянов стоял на улице, глядя себе под ноги. По улице мчались автомобили, пахнущие запахами тайги, шли на гусеницах передвижные электростанции, катились тачанки, валила толпа рабочих. За городом на бледно-голубом небе проступала черная сыпь — всходили эскадрильи.
— Севастьянов! — крикнула Женя, свесившись из окна. — Севастьянов, Алеша! — голос ее мгновенно рассеялся в грохоте улицы. — Алеша, родной мой! — крикнула она еще раз. — Толкните этого летчика, высокого, толкните его! — кричала она вниз прохожим, но никто не слышал ее.
Лишь милиционер, просторным взглядом обнимая участок, взглянул и покачал головой.
Женя отошла от окна. Халатик ее расстегнулся. Бедная, латаная сорочка сползла с плеча.
— Не надо волноваться, — сказала она себе. — Мы еще встретимся. Мне нельзя волноваться, ни в коем случае, — она поправила сорочку и поглядела на свое крепкое, сбитое тело. — Нам надо держаться в форме, а то живо выставят из авиации.
В последние дни декабря Луза выехал из владивостокской клиники домой, на границу. Голова его была еще забинтована, и он ходил, опираясь на плечо жены. Ехать он решил на машине до самого Ворошилова, по шоссе, которое только что пробили в уссурийских сопках. Но Полухрустов поймал его перед самым отъездом и три дня возил по городу и заводам.
Сутки отнял Русский остров. Шли стрельбы, и на батареях толпилось много штабного народа.