— Вот тут, я помню, прекрасная березовая роща была, — говорит он, подходя к окну. — Когда мы в первый раз приземлялись с Севастьяновым, я ему сказал: «Помни мое слово, вырубят рощицу месяца в три».
— Три не в три, а за год истребили, — сказал Марченко, — теперь заново озеленяем город.
— А все Янков спилил. Музыку их слушал, — смеется Шлегель.
— Как агрономы твои? — спрашивает он Марченко.
— Опыты не плохи. Овощь растет превосходно, а вот с хлебом беда — вымокает.
— Осенью, имей в виду, снимем тебя с хлебного снабжения, — говорит Шлегель, — поднажми на агрономов. Слово мое твердо.
— Тогда снимайте меня самого, отдавайте под суд, с ума вы там посходили, в крае, — руки Марченко так дрожат, что он не в состоянии закурить. — Апельсины тебе, может, еще надо?
— Слыхал, что в Маньчжурии делается? — спрашивает Шлегель. — Как ударят по нашей границе — так обходись своим хлебом, ни грамма не дадим, понял?
— Им что! Они хоть завтра стукнут.
— Ну, значит, с завтрашнего дня и ешь, что посеял.