— Как не слыхать. Войну плечо к плечу начинали.
Но разговор не ладился. Варвара знала о Василии Лузе столько же, сколько и сам он, а Луза вспоминал о Варваре Ильиничне ежедневно и как будто уже давно и досыта наговорился с нею о житейских делах. Выручил Ван Сюн-тин.
— Надо мне одна фабрика исделать, — таинственно сказал он Варваре.
Речь шла о военной мастерской, которую Ван Сюн-тин предполагал организовать где-то в глухих лесах Маньчжурии, и ему нужны были опытные люди. Варвара предложила ему прислать партизанских жен на выучку в Сен-Катаяму, Ван Сюн-тин же, говоря, что никаких жен и детей теперь у них нет, все — бойцы, рассчитывал, наоборот, захватить человек тридцать женщин отсюда. И разговор, полный взволнованности, начался, все более оживляясь и разрастаясь. Ван Сюн-тин рассказывал, как приходится строить новую жизнь на полях сражения, как маньчжурские крестьяне распахивают окровавленные и дымящиеся поля, как заселяют они брошенные окопы, делят помещичью землю; а Варвара, всплескивая руками и радостно вскрикивая, перебивала огородника рассказами о корейцах, точь-в-точь похожих на вансюнтиновских китайцев, будто они невзначай, сами того не зная, говорили об одних и тех же людях, об одних и тех же местах. Схожесть рассказов создавала чувство, что все были вместе и никогда не разлучались надолго.
Послушав немного Ван Сюн-тина, Ольга разыскала Чаенко и стала расспрашивать его о Шершавине, но узнала немного, узнала, что жив и здоров, хорошо бьется, попрежнему азартен, попрежнему трудно выносим в работе и что если ему, Чаенко, сейчас не удастся привезти десяток передвижных раций, то прямо неизвестно, что Шершавин с ним сделает.
В это время вошел Осуда и с порога громко крикнул шедшему за ним Ю Шаню:
— Слово даю, дам.
— Триста?
— Триста.
Бросив беседу с Варварой Ильиничной, Ван Сюн-тин подскочил к Осуде: