День и ночь шумит оно…
Он пел и сам дрожал от упрямой силы слов и мелодии. И опять не чужою песней, а собственной речью звучало пение, словно не пел, а ораторствовал он, поднимая людей на борьбу, словно не певцом был он и даже не поэтом, сочинившим удивительные слова эти, а полководцем, который ведет сейчас людей на смерть.
Смело, братья, бурей полный
Прям и крепок парус мой.
Он замолчал — и никто не хлопнул в ладоши, никто не произнес ни звука.
Одна Наталья (она уже вернулась и застала половину песни) нашла, что сделать — вышла с подносом на середину горницы и на подносе подала Коротееву кружку трофейного вина.
Молча, едва кивнув, выпил он кружку залпом.
— Вот это и есть ваш запальничек? — спросил добродушно. — Детская посуда какая-то.
И медленно, важно, чувствуя, что все глядят на него с уважением, достойно выпил вторую.
Тут уж все засмеялись.