Сережа думал, что председатель его не узнает, но тот если и не узнал, сразу догадался, кто перед ним.
— А-а, товарищ ответственный дежурный! — как знакомого, приветствовал он Сергея. — Садись, садись!.. Твой, значит?
— Мой, — сказал отец, немного дивясь осведомленности председателя. — Когда же познакомились?
— Первую ориентировку я от него получил!.. Бери, товарищ дежурный, самую большую ложку и садись рядом с Мусей, вон с той, с красавицей нашей… — и он подтолкнул Сергея к невысокой худенькой девушке, устало развязывающей белый платочек, которым было закрыто от солнца ее лицо.
Видно, забыв о нем, она проходила в платке до ночи, и теперь, когда она развязала его, глаза казались темными, точно глубоко запавшими внутрь на светлом, почти не знающем загара лице.
— Будет вам, Анисим Петрович, — произнесла она укоризненно и, взяв Сережу за плечо, посадила рядом с собой.
А председатель, никого не слушая, носился среди гостей.
— Наша передовичка! — говорил он, указывая на Мусю: — В Героини идет, в Героини! Гордость наша… К ста тридцати пудам подобралась…
— Будет, Анисим Петрович, и за сто тридцать, — сказала Муся, усталым движением протягивая коричневую руку за дыней. — А тебе чего: творожку или масла? Ешь, хлопчик, не робей.
Полная, румяная девушка, которую все называли Пашенькой, с лицом, которое, однажды расплывшись в улыбке, так навсегда и осталось смеющимся, прокричала председателю: