Все вскочили.
— Нет, ничего, — успокоительно произнес кузнец, вслушиваясь в ночь, — видно, ошибка вышла. Крика нет, все тихо.
И сейчас же, заглушая его слова, раздались еще два выстрела, пронеслись слабые отголоски крика, протопала в темноте за забором лошадь и стали зажигаться огоньки ламп в уже давно уснувших домах.
— Вот какой их разговор, — сказал один из выбранных. — Мурад, открой кузницу, дай в руки тяжелое, надо итти.
Влево, за коконосушилкой, в ночь посыпались первые искры пожара. Справа, от головы большого канала, опять раздались частые выстрелы. Голос агронома пронесся в темноте:
— А-эй! А-э-эй! Сюда!
У сельсовета седлали коней. И когда выезжали, прибежала женщина с правой стороны, сообщила, что голову арыка кто-то повредил лопатами, вода прорвалась через борта и затопила часть дороги; что сторож проспал, а теперь стреляет по кулакам и что раненый агроном один лежит у дверей школы.
— Посылай народ на пожар, — сказал инструктор председателю сельсовета, — а я с моими рабочими пойду к голове арыка. Там мобилизуем кого можно, будем удерживать воду. А еще пошли человека верхом в «Зарю Востока», пусть помощь дают.
С вечера, с самых выборов, настроение в Денезли — теперь все вспомнили — не казалось приятным. Кулаки пришли на сход с шутками и прерывали докладчика, подсмеивались над избранными, спрашивали: «А что, и умирать теперь без разрешения нельзя?» — и требовали, чтобы их дети были взяты в заводские школы, потому что все дети, говорили они, одинаковы и кулаков среди детей нет.
Когда же инструктор предложил усилить нажим на кулаков и пересмотреть наложенные на них обязательства по хлопку и шелку, встал человек в рваном халате, по виду бедняк, и сказал: