— В баню сводить, если починят котел. Прогулки давать ежедневно на десять минут, когда будет свободен двор. Матрацы сделать… если будет солома. О больном подумаем. Все.
Он повернулся к выходу, но дверь загородил Яков Михайлович.
— Нет, не все еще! О больном думать некогда, его сейчас же должны отвезти в городскую больницу; не имеете права держать тяжелобольного в камере. Книги отнимать тоже не имеете права! Лишать нас прогулок не имеете права. Издеваться над нами не имеете права. В баню водить нас обязаны. Там котел сломан — его должны починить. А также не имеете права избивать арестованных и лишать нас свиданий с родными…
— Вы, очевидно, Свердлов, насколько я догадываюсь, — перебил прокурор.
— Кто я — это неважно! Я говорю не от себя, — ответил Яков Михайлович. — Наши требования настолько же малы, насколько и законны. И вы обязаны их удовлетворить… Иначе…
— Продолжайте, арестованный! Я хочу знать, чем нам грозит неудовлетворение «требований».
Прокурор явно издевался, но Яков Михайлович твердо закончил:
— Иначе мы объявим голодовку, в которой будет участвовать вся тюрьма. Ответом на нее явятся протесты рабочих, забастовки и, возможно, вооруженные выступления пролетариата. И вы сможете получить второй девятьсот пятый год… но с худшими последствиями.
— Так-с! Понятно. В баню не водить! Прогулок не давать! Можете на меня жаловаться…
Прокурор поворачивается и выходит. За ним остальные. Захлопывается дверь камеры.