До Нью-Йорка осталось шесть часов лёта, но пришлось пролететь семь. Этот последний участок оказался наиболее интересным. Мы шли снова на большой высоте, но уже при ослепительном солнце. Недвижный облачный мир ожил. Сильный встречный ветер то надувал на нас облачные хребты, то укутывал в молочный туман, то, распахнув перед нами все заоблачье, открывал взгляду голубое небо с пронзительно-ярким солнечным светом, какого никогда не бывает внизу, на земле.
Мы шли по краю гигантского облачного обрыва, как бы вися одним крылом над бездонной голубой бездной. Знающие люди уже угадали Нью-Йорк.
2
Во второй половине дня 23 марта мы опустились на аэродроме Ла-Гардия в Нью-Йорке. Многочисленные фотографы уже разместились в виде живой пирамиды на передвижных лестницах, подаваемых к самолетам. Человек двадцать дородных полисменов стояло возле, молча разглядывая нас. Они были в длинных синих сюртуках, при белых перчатках и поражали своим высоким ростом и общей фундаментальностью. Их знаменитые резиновые палки — клобы — были спрятаны под полами сюртуков. Все полисмены жевали резинку. Их челюсти ходили ходуном, но губы были сомкнуты, и могло показаться, что это поющие с закрытыми ртами хористы. Но они отнюдь ничего не пели. Они цинично разглядывали нас, как бы исподволь примериваясь к нам и изучая заблаговременно, с какого места удобнее будет наносить удары.
Мы вышли из самолета последними. Вспышки ламп, прикрепленных к фотоаппаратам, на мгновение ослепили нас. Полисмены равнодушно глядели на свистопляску, затеянную фотографами. Мы двинулись по направлению к ближайшему зданию. И тотчас молчаливая шеренга полицейских развернулась в каре и, замкнув нас, решительно отрезала от внешнего мира. Полицейские в длинных синих сюртуках или полупальто, высоки и дородны, как на подбор. За их частоколом нас, должно быть, совершенно не видно. Они молча ведут нас. Мы молча идем. Корректное взаимопонимание.
Регистрация паспортов длится недолго. Таможенники ограничиваются поверхностной проверкой вещей.
Мы покинули бы аэродром в течение нескольких минут, если бы не пресловутый американский сервис, так наивно и неосторожно расхваленный в свое время Ильфом и Петровым. У моего чемодана оказалась оторванной ручка, причем все делали вид, будто так оно и было; второй чемодан вообще долго не находился; измят и изуродован картонный пакет одного из наших товарищей, и, наконец, после долгих разговоров выяснилось, что нам не выдадут двух кинолент, захваченных нами с собой: «Молодой гвардии» и «Ивана Павлова».
Меж двух шеренг полицейских, узкой тропой меж синих с блестящими пуговицами пальто, мы выбрались к машинам, уже сопровождаемые товарищами из советского представительства в ООН и из посольства. На площади гудела толпа. Я не успел определить ее настроение — машины ринулись. Не верилось, что мы уже за океаном.
Вечерело. Нью-Йорк, чуть туманясь, загорался огнями реклам. Небоскребы едва проглядывались в вечерней мгле, лишь верхние половины их смутно угадывались по кое-где освещенным окнам.
По шоссе, навстречу нам и обгоняя нас, бесшумно, без единого гудка, мчались вереницы машин. Шоссе раздваивались и ответвлялись, огни фар плясали впереди и по бокам, и первое время было трудно определить, куда они устремляются, а от этого делалось как-то не по себе.