Или нѣтъ, виноватъ, еще не начинаю, а запишу налету слѣдующую общую замѣтку. Три журнала, которые я назвалъ, кажутся мнѣ, когда я читаю, тремя мiрами, изъ которыхъ я выхожу съ грустнымъ убѣжденiемъ что, увы, они никогда не сойдутся. У каждаго своя атмосфера его окружающая, мешающая сношенiямъ одного съ другимъ, точь въ точь три разныя планеты. Если такъ, то вы легко поймете какое странное впечатлѣнiе испытываетъ тотъ, кто съ одной такой планеты переѣзжаетъ на другую, на воздушномъ шарѣ своихъ мыслей.

Но мнѣ приходитъ по этому поводу сравненiе болѣе земное. Я читаю "Русскiй Вѣстникъ"; я дома; я между своими: вотъ сидитъ батюшка мой, вотъ старый дяденька, вотъ молоденькая моя племянница, вотъ добрая сосѣдка по имѣнiю, Марья Павловна Перелишина. Я кончилъ читать "Русскiй Вѣстникъ". Эхъ, досадно; надо выходить изъ дому, собираться, погода что-то не манитъ, хочется дома остаться; нѣтъ, надо; далъ слово зайти къ знакомому генералу, съ которымъ ввязался въ разговоръ на желѣзной дорогѣ; онъ просилъ на партiю, на чай, на разговоръ; знаю что своихъ никого не будетъ, сердце не лежитъ къ этому зову, а все-же надо идти; и вотъ иду. Вхожу. Генералы, полковники, статскiе совѣтники, члены судебнаго вѣдомства, молодые помѣщики-земцы, всѣ сидятъ, играютъ въ карты, курятъ, говорятъ либерально и современно обо всемъ, но все это выходитъ казенно, скучно, вяло, безъидейно, не то по русски, не то по нѣмецки, не то по французски; не такъ ставятъ вопросы, не такъ отвѣчаютъ; не все высказываютъ, не точно называютъ понятiя, не договариваютъ мыслей; ну, словомъ, тянетъ васъ за душу. И удовольствiя нѣтъ. Посидѣли, посидѣли, поскучали, поскучали, и ушли наконецъ. Уфъ, на улицѣ вы наконецъ, и думаете: ну, теперь домой. Не тутъ-то было; встрѣчаетъ васъ веселая компанiя:

-- Пойдемъ къ Васькѣ Рыбкину, говоритъ вамъ одинъ изъ компанiи.

-- Нe хочется, домой пора.

-- Пойдемъ, тамъ превесело: тамъ и остряки, и длинноволосые говоруны, и угрюмые комики, и поэты, ну, что хочешь; sans faèon, mon cher, хоть въ халатѣ иди; всѣ на распашку; право весело.

-- Ну, пойдемъ.

И я пошелъ, и пришелъ. Дѣйствительно такъ и есть, какъ прiятель пророчилъ. Шумъ, гамъ, крикъ; спорятъ, смѣются, поютъ, декламируютъ, молятся и Шекспиру и нигилисткѣ; все что только въ области петербургской литературы мысль и воображенiе могутъ себѣ представить, все то на вечерѣ у Васьки Рыбкина мы нашли.

Читатель, Васька Рыбкинъ -- это "Отечественныя Записки", а вечеръ у генерала -- "Вѣстникъ Европы".

* * *

Рѣдко приходилось мнѣ читать отрывокъ изъ чего либо цѣлаго въ которомъ заключалось бы такъ много пищи для размышленiй, какъ въ отрывкѣ изъ "Бiографiи гр. Михаила Николаевича Муравьева", изображающемъ первые годы зрѣлой жизни этого замѣчательнаго русскаго человѣка. Въ этихъ двухъ главахъ, авторъ бiографiи, г. Кропотовъ, разсказываетъ объ отношенiяхъ Михаила Николаевича Муравьева къ декабристамъ, и по этому поводу пытается освѣтить все это роковое дѣло. Свѣтъ выходитъ, по моему, и яркiй и вѣрный. Авторъ стоитъ предъ декабристами не какъ предъ идолами, а какъ передъ людьми, съ свѣтлыми и мрачными сторонами, съ пороками и добродѣтелями, съ увлеченiями и страстями съ одной стороны, съ роковыми замыслами съ другой. Одинъ фельетонистъ, говоря объ этомъ отрывкѣ, какъ будто упрекаетъ автора бiографiи въ томъ что онъ -- хулитъ декабристовъ, забывая что они были казнены. Какъ бы предвидя такой странный упрекъ, авторъ высказываетъ весьма меткую мысль, говоря что всѣ эти люди, "принявшiе на себя публичную дѣятельность, должны подлежать и публичному обсужденiю". Тутъ казнь никакой роли не играетъ. Казненъ былъ Рылѣевъ; казнь не лишила его той обаятельной о немъ легенды которая за нимъ осталась и будетъ жить. Казненъ былъ и Пестель, но казнь не дала ему никакого ореола, какъ не могла она его дать Тропману, или другому какому нибудь извергу-убiйцѣ.