Жильцы второго подъезда сварили какую-то похлебку и угостили нас. В это время снова начался обстрел. Артиллерийские и минометные налеты на дом враги вели чуть ли не каждые полчаса. Вряд ли они предполагали, что мы только вчетвером обороняем дом. Враг решил, видимо, измотать нас за ночь обстрелами и под утро предпринять контратаку.
Комбат молчит: как говорится, ни ответа, ни привета Уже светает. Фашисты предприняли такой налет, что весь дом ходуном заходил от разрывов, кое-где обвалились потолки. Но здание крепкое и его не так-то легко разрушить.
Но вот артиллерия замолкла. Черноголов кричит мне:
— Лезут!..
Подбегаю к нему и вижу, что небольшая цепочка гитлеровцев ползет через площадь. Подпустили их поближе и прострочили из автоматов. Часть из них осталась лежать, другие «смельчаки» уползли в свои норы на противоположной стороне площади.[15]
Забираюсь на чердак и смотрю на мельницу, где в подвале расположен КП нашей роты: может быть, знак мне какой-нибудь вывесят? Ничего не видно. Меня это расстроило. Не может быть, чтобы комбат не ответил на мое донесение! Не погиб ли санинструктор, добираясь с донесением?
* * *
Пока я волновался за судьбу своего донесения, на командном пункте батальона, как я потом узнал, происходило следующее. На КП пришел командир полка гвардии полковник Елин. Комбат докладывает ему, что послал группу разведать дом на площади 9 января.
— Сколько человек ушло? — спросил Елин.
— Четверо.