Красивое румяное лицо молодаго купца, опушенное темнорусою бородкой и вьющимися усиками, покрылось мертвенною блѣдностью.
— А... а что такое случилось, Ефимъ Михайловичъ? — прерывающимся голосомъ спросилъ онъ и стиснулъ положенныя на колѣняхъ руки.
— А случилось, любезный мой, то, что я предугадывалъ: баринъ приказалъ показать ему Надюшу.
— Господи!...
— Да, препона большая. Надюша столь прекрасна, что непремѣнно прельститъ Павла Борисовича.
Латухинъ поднялъ руки, схватилъ себя за курчавые напомаженные душистою розовою помадой волосы и застоналъ.
— Эхъ, не сносить мнѣ тогда головы, Ефимъ Михайловичъ! — воскликнулъ онъ. — Пропадомъ я пропаду, сгину, какъ пылинка, какъ синь-порохъ!
— А ты въ преждевременное отчаяніе не приходи, Анемподистычъ, вотъ что, — солидно и внушительно замѣтилъ Шушеринъ. — Ежели я за твое дѣло взялся, такъ я его обдѣлаю.
— Батюшка, Ефимъ Михайловичъ, благодѣтелъ!..
Латухинъ, какъ и Порфирій, бросился къ ногамъ Шушерина.