Баринъ, выбритый, причесанный и надушенный, всталъ изъ-за стола, и лакей подалъ ему денную, согрѣтую и надушенную сорочку.
— Хорошо, пусть выкупаетъ, — продолжалъ Скосыревъ, дѣлая туалетъ. — Сколько онъ даетъ-то за нее?
— Тысячу двѣсти ассигнаціями, батюшка, какъ вы изволили приказать.
— Она вѣдь швея, кажется, или модистка?
— Никакъ нѣтъ-съ. У покойной тетеньки вашей Прасковьи Васильевны въ камеристкахъ была-съ, мастерству никакому не обучена.
— Хорошенькая?
Управитель выставилъ нижнюю губу и неопредѣленно отвѣчалъ.
— Нельзя сказать, чтобы благолѣпна очень-съ, такъ себѣ.
— Врешь, Шушеринъ! — засмѣялся баринъ.
— Осмѣлюсь ли, батюшка сударь, врать! Свое холопское сужденіе высказываю, и оное можетъ быть ошибочнымъ.