— Ой, хитришь! Купецъ Латухинъ жениться хочетъ на дѣвкѣ, стало быть хороша. Дастъ онъ за хлопоты тебѣ столько же, сколько и за дѣвку, вотъ ты и стараешься. Вѣрно?
— Помилуйте, батюшка сударь!..
— Да ужь знаю я тебя. Не тѣмъ я занятъ теперь, а то бы посмотрѣлъ я, что это за Надежда такая, которую купецъ замужъ беретъ. Можетъ, и двухъ бы, и трехъ бы тысячъ не взялъ , ну, да ужь быть по-твоему, отпущу. Заготовить бумагу, я подпишу ужо. Надежда-то эта гдѣ?
— Она-то-съ?.. Она въ Чистопольи, у тетки. Птишница тетка-то ея, Варварой зовуть.
Баринъ надѣлъ фракъ, повернулся передъ зеркаломъ и пошелъ изъ опочивальни, приказавъ подать въ столовую водки.
— Показать мнѣ эту Надежду, — сказалъ онъ на ходу. — Я пробуду въ Москвѣ еще недѣли двѣ, а ѣзды въ Чистополье взадъ-впередъ дней пять.
Онъ вышелъ.
Шушеринъ посмотрѣлъ ему вслѣдъ, понюхалъ табаку изъ серебряной табакерки и присѣлъ на кресло около туалетнаго столика. Парикмахеръ убралъ принадлежности своего мастерства и удалился, казачки пошли за бариномъ, неся одинъ трубку, другой — свѣчу и бумажки для закуриванія, и въ спальной, кромѣ Шушерина, остался только лакей Порфирій, убиравшій принадлежности барскаго туалета.
— Что, Ефимъ Михайлычъ, не выгорѣло ваше дѣло? — спросилъ онъ, ехидно смѣясь.
— То есть какое дѣло?