Грозный приказъ готовъ былъ сорваться съ устъ помѣщика и Аксинья подошла уже къ Машѣ, но, взглянувъ на Машу, Павелъ Борисовичъ увидалъ, что эта дѣвушка совсѣмъ не то, что прочія его горничныя и даже пѣвицы. Не только красота Маши остановила его, нѣтъ, а что то другое. Красотой не уступали и другія, а пѣвица и фаворитка барина Наташа была много лучше Маши, что не спасало ее отъ посѣщенія „мизиминчика“, который служилъ чѣмъ то вродѣ застѣнка. Не красота Маши остановила Павла Борисовича. Съ такимъ выраженіемъ глазъ и всего лица онъ не видалъ еще крѣпостныхъ ни у себя, ни у другихъ. Что то возвышенное и благородное было въ лицѣ этой блѣдной дѣвушки, и это спасло ее.
— Наказывать я тебя не буду, — проговорилъ Павелъ Борисовичъ, — не буду потому, что ты была любимицей моей покойной тетушки Прасковьи Васильевны, а вотъ запереть тебя прикажу. Аксинья, посадить ее въ дѣвичью, дать работу и беречь пуще глаза, ты отвѣчаешь мнѣ за нее, а ты, Надежда, помни, что за вторичную попытку убѣжать я поступлю съ тобой строго и ужь не помилую. Ступай!
— Въ ножки барину поклонись, въ ножки! — обратилась къ Машѣ Аксинья.
— Не нужно, — проговорилъ Павелъ Борисовичъ. — Уведи ее и помни, что я сказалъ.
Аксинья поклонилась барину и вывела Машу за руку.
— Тамъ купецъ Латухинъ пріѣхалъ, желаетъ васъ видѣть, — доложилъ лакей.
Павелъ Борисовичъ сдвинулъ брови и подумалъ минутку.
— Пусть войдетъ, — приказалъ онъ.
IX.
Блѣдный, шатаясь, какъ пьяный, вошелъ Иванъ Анемподистовичъ въ кабинетъ Скосырева и остановился въ дверяхъ. Много передумалъ онъ, ѣдучи къ помѣщику, отъ котораго зависѣла вся его жизнь, все счастіе, равно какъ и жизнь любимой дѣвушки. Онъ надѣялся на успѣхъ, сердце говорило ему, что помѣщикъ не откажетъ ему, видя слезы, видя истинное горе. Будучи самъ очень добрымъ и душевнымъ человѣкомъ, Иванъ Анемподистовичъ вѣрилъ въ людей, не допускалъ мысли, что ему можно отказать, разъ онъ пришелъ самъ, разъ онъ будетъ просить на колѣняхъ и выскажетъ все, что чувствуетъ. Рѣшиться на это ему было не легко, какъ не легко вообще человѣку пускать въ сокровенные тайники души своей посторонняго, но разъ онъ рѣшился, — онъ вѣрилъ въ успѣхъ. Онъ не зналъ только, слѣдуетъ ли ему продолжать обманъ и выдавать Машу за Надежду или же сказать помѣщику всю правду? Надъ этимъ вопросомъ и думалъ онъ, ѣдучи къ Павлу Борисовичу. Ему не хотѣлось лгать въ такія минуты, но и боялся онъ сказать правду. Очень ужъ хороша Надя, а баринъ, по словамъ Шушерина, очень падокъ на красоту, — не отпуститъ онъ Надю, увидавъ ее, не отдастъ. Такъ и не рѣшилъ этого вопроса Иванъ Анемподистовичъ, подъѣхавъ къ дому Скосырева. Теперь только, войдя въ кабинетъ, рѣшилъ онъ, что лучше продолжать обманъ. „Бѣда еще пущая выйдетъ!“ — подумалось ему.