Нѣсколько секундъ Иванъ Анемподистовичъ не могъ придти въ себя и стоялъ, не кланяясь и не говоря ни слова. Павелъ Борисовичъ вопросительно и съ любопытствомъ глядѣлъ на него.
— Что вамъ нужно отъ меня, любезный? — спросилъ, наконецъ, онъ. Лицо Латухина показалось Павлу Борисовичу очень симпатичнымъ.
Иванъ Анемподистовичъ сдѣлалъ шагъ впередъ, помялъ въ рукахъ свою соболью шапку съ синимъ бархатнымъ верхомъ, хотѣлъ что то сказать, но поперхнулся, махнулъ рукой и зарыдалъ, закрывъ лицо шапкой.
— Онъ пьянъ, кажется? — вполголоса спросилъ Павелъ Борисовичъ у Лихотина.
— Не полагаю. Онъ, сколько мнѣ извѣстно, ничего не пьетъ.
Павелъ Борисовичъ подошелъ къ Латухину и тронулъ его за плечо.
— Что съ вами, любезный мой? Перестаньте бабиться, стыдно! Садитесь, любезный, придите въ себя и разскажите, въ чемъ дѣло.
— Въ цѣлой жизни моей дѣло, Павелъ Борисовичъ! — отвѣчалъ Латухинъ, отнимая отъ лица шапку и утирая слезы рукавомъ своего синяго, изъ тонкаго нѣмецкаго сукна, кафтана съ большими перламутровыми пуговицами. — Въ цѣлой жизни моей дѣло и вы можете или спасти эту жизнь, или погубить...
— Да онъ романтикъ, этотъ длинополый купецъ! — обратился Павелъ Борисовичъ къ Лихотину. — Я даже не ожидалъ. Помилуйте, торгашъ, отъ волосъ деревяннымъ масломъ пахнетъ, а чувства, какъ у аркадскаго пастушка! Это любопытно! Дафнисъ и Хлоя, Психея и Амуръ! Ха, ха, ха!..
— Вамъ удивительно, ваше благородіе, что простой человѣкъ такъ любитъ? — спросилъ Латухинъ, задѣтый за живое смѣхомъ барина. — Чувства одинаковы у всѣхъ, и человѣческое сердце бьется равно какъ у благороднаго, такъ и у самаго простаго человѣка, а любовь благородства не знаетъ...