Павелъ Борисовичъ сдвинулъ брови.
— Да? Ты полагаешь? Что же тебѣ надо, неблагородный человѣкъ съ благородными чувствами?
— Милости вашей, сударь. Отдайте мнѣ въ жены вашу крѣпостную дѣвушку Надежду, осчастливьте по гробъ и меня, и ее, возьмите за нее сколько угодно вашей милости, сколько есть у меня достоянія!
— Во первыхъ, мой милый, я крѣпостными не торгую, а во вторыхъ — зачѣмъ же ты обращаешься ко мнѣ, ежели ты самъ уже распорядился и укралъ мою крѣпостную? Умѣлъ красть, умѣлъ моихъ бѣглыхъ принимать, такъ умѣй и владѣть, а ежели проворонилъ, такъ не взыщи, на себя пѣняй.
— Не было у меня, сударь, умысла красть ее. Законнымъ порядкомъ дѣйствовалъ я черезъ вашего управителя, и Надя убѣжала лишь послѣ того, какъ вамъ угодно было задержать ее. Испугалась, очертя голову поступила. Ваше благородіе, Павелъ Борисовичъ, отецъ родной, сжальтесь надъ нами, не погубите насъ!
Иванъ Анемподистовичъ опустился на колѣни. Въ это самое время раздался какой то шумъ, послышались голоса, загремѣли гдѣ то бубенцы, а затѣмъ послышался звонъ шпоръ и сабли, и въ кабинетъ вбѣжалъ Черемисовъ.
— Аркадій! — крикнулъ Павелъ Борисовичъ, бросаясъ къ нему.
— Здравствуй, Павелъ!
Черемисовъ бросился въ кресло.
— Чортъ меня знаетъ, какъ я живъ! Ночи не сплю, пью до полусмерти, скачу безъ отдыха, кажется, третьи сутки! Ѣсть мнѣ, Павелъ, цѣлаго быка мнѣ, водки, пунша и потомъ — постель!