Когда лакей вышелъ, Павелъ Борисовичъ подошелъ къ Латухину, безмолвно стоявшему въ углу и съ удивленіемъ прислушивавшемуся ко всему, что тутъ говорилось.
— Латухинъ, вы попали именно въ часъ, — заговорилъ Павелъ Борисовичъ, весь сіяя, ликуя и словно выростая. — Мой другъ, Аркадій Николаевичъ Черемисовъ, привезъ мнѣ радостную вѣсть и ради этого я исполняю ваше желаніе, отпускаю Надю...
— Павелъ Борисовичъ! — воскликнулъ Латухинъ, захлебываясь.
— Постойте. Завтра же мой довѣренный сдѣлаетъ бумагу и Надя получитъ вольную, а деньги, которыя вы заплатите мнѣ за нее, я подарю Надѣ на приданое. Я не хочу, чтобы моя крѣпостная выходила безприданницей.
Латухинъ бросился къ ногамъ Павла Борисовича, но тотъ поднялъ его.
— Вотъ его благодарите, гусара этого лихого.
Сіяющій Латухинъ подошелъ къ Черемисову.
— Спасибо вамъ, господинъ офицеръ, русское спасибо, поклонъ до земли! Радостнымъ вѣстникомъ явились вы и ангеломъ избавителемъ для меня!
— Очень радъ, голубчикъ! — смѣясь, отвѣчалъ Черемисовъ. — Вотъ продуюсь въ карты, прокучусь до тла, такъ вы мнѣ денегъ дадите подъ заемное письмо до оброка. А?
— Сколько угодно, ваше благородіе!