Когда вскипел самовар и мы все пошли в дом, Мишка полез на крыльцо вслед за нами. Пока пили чай, он, стуча своими копытцами, ходил по комнате и обнюхивал все, что попадалось ему на глаза. Совал мордочку в окна, под кровать, обнюхивал стоявшие на лавке крынки. Потом обошел вторую комнату и наконец, выбрав уютное местечко (как раз на пороге, у всех под ногами), опустился на колени и лег.
Рядом с ним на полу лежала бумажка. Мишка захватил ее губами и, громко шурша, принялся жевать.
Четырехлетняя Наташа долго и серьезно смотрела, как он ест бумагу. Потом решительно слезла со стула, взяла краюху хлеба и стала выколупывать мякиш. Соня подтолкнула меня в бок. Юля закрылась газетой, чтобы не показать, как ей смешно.
— Ты чего это? — спросила мама.
— Он голодный же, — мрачно ответила Наташа. — Смотри, бумагу ест.
— Да нет, это он просто так. Мы уже кормили его. Больше он не хочет.
— Нет, хочет. Раз бумажку ест, значит хочет.
Она подсела к Мишке и протянула ему корку. Он прожевал бумагу, а потом взял корку и так жадно захрумкал ее, как будто в самом деле не ел дня три.
Наташа просияла:
— Смотри, как ест! А ты сказала: не будет.