Она стала подбавлять в молоко воды — сначала немножко, потом все больше и больше, а под конец уже на целое ведро воды наливала две-три кружки молока.
Мишка нисколько ни смущался таким надувательством и пил с полным удовольствием. Но вдруг он словно отрезал. Как-то ему налили разбавленного молока. Он фыркнул, перевернул ногой ведро — и с тех пор к молоку, даже чистому, не прикасался.
Младенческий возраст кончился. Мишка перешел на другую пищу: ел вместе с коровой отруби, а когда лошади засыпали овес, он старался присоединиться к ней.
Лошадей он побаивался. Они терпеть не могли, когда Мишка совал нос в кормушку, и часто его кусали.
Зато корову Мишка и в грош не ставил. Бывало мама поставит ей пойло и уйдет. Сейчас же, откуда ни возьмись, нахально заявляется Мишка, отгоняет корову и ест сам. А несчастная Буренка стоит в стороне и грустно на него смотрит.
— Ах ты, негодный, ты что тут делаешь? — крикнет, увидя такой грабеж, кто-нибудь из старших.
Мишка подскочит от внезапного окрика, бросит таз, выкинет несколько затейливых прыжков и, перескочив через плетень, унесется в гору.
Аппетит у Мишки был всегда отличный. А из лакомств он больше всего любил окурки от папирос.
Он целыми днями расхаживал под окнами кордона и подбирал их.
Кроме бумаги, ему, видно, нравилось жевать в них остатки табаку.