Ишка была на своей любимой куче золы. Она разгребла ее копытом, улеглась и давай кататься, — только ноги замелькали. Потом поднялась и стала отряхиваться.
— Наверное, жизнь в жарких странах не приучает ишаков купаться, — задумчиво заметила Соня.
Из ремешков и толстого войлока мы сами сшили для Ишки уздечку и седло.
Когда все было готово, мы надели на Ишку уздечку, оседлали ее и стали проезжать.
Бегала она очень хорошо. У нее была маленькая, «собачья» иноходь и очень легкий, быстрый галоп. Но когда она была не в духе или ей не нравился всадник, она изобретала какую-то дробную, невозможно тряскую рысь. Эту рысь мы называли «трюх-брюх».
Очень скоро седло, и уздечку аккуратно повесили на гвоздик в сарае и никогда больше не снимали, а мы ездили на Ишке без узды и без седла. Правили при помощи палочки, а то и просто рукой. Похлопаешь ее по правой щеке или по правой стороне шеи — она заворачивает налево, по левой — направо. Если надо было остановиться, тянули за волосы между ушами, и она останавливалась, как вкопанная. Если же ее тянули за шерсть по бокам у крупа, это значило — «вперед и поскорее». В таких случаях Ишка с места брала галопом.
Юля и Наташа прекрасно управляли Ишкой и очень любили ездить на ней. Мне и Соне это удавалось хуже. Нас Ишка не больно-то слушалась, брыкалась и возила всегда «трюх-брюхом», так что все кишки в животе перебалтывались.
Как-то меня послали разыскивать пропавших индюшат.
— Ты неправильно садишься, — сказала Юля. — Надо садиться подальше от шеи. Вот сюда, — и она хлопнула Ишку по крупу.
Я уселась, как она показала, на самый Ишкин хвост и поехала. Палочка у меня была короткая, не доставала, — Ишка и отправилась, куда глаза глядят, да еще, как нарочно, полным галопом.