— Девочка. Это маленьке девочка, — сказал Якуб.
— Тоже ишка? Вот чудесно! Как же мы ее назовем? Ишкой уже нельзя.
— Милка ты моя! Пушистая, как цыпленок! — восторженно вскрикнула Наташа, погладив украдкой мягонькую ляжку ишачонка.
— Милочка, Милка! — подхватили мы хором.
Якуб взял Ишку на веревку и повел к кордону. Крошечный новорожденный мотнул в нашу сторону головкой и затопал за матерью, путаясь и спотыкаясь на неокрепших еще ногах.
— Ну, спасибо тебе, Якуб, — сказала пастуху мать и принесла ему рубль. А отец догадался, куда пошли его рубахи, и отыскал для Якуба еще и брюки.
Мы возились с Милкой, как с куклой. Она и в самом деле была игрушечная: точная копия Ишки, только до смешного маленькая. На другое же утро она прыгала, брыкалась, тянулась своей хорошенькой мордочкой к собакам и сердито лягала их, если они на нее брюзжали.
Улучив удобную минуту, когда Милка насосалась молока и резвилась на солнце, мы подхватили ее на руки и утащили в дом.
Ишка оглянулась, заревела и принялась галопом носиться вокруг дома, заглядывая в окна. А Милка тем временем беззаботно расхаживала по комнате. Она доверчиво терлась мягким носиком о наши руки и шевелила ушками, разглядывала кровати, стулья и игрушки.