— Не знаю… По целым дням пропадает.
— Так ты бы допросил. Куда, дескать, шляешься? Разве это порядок?
— Она уже мне высказала, что всякий с моей стороны вопрос примется ею за желание с моей стороны затеять ссору. Упрёки мне и без того надоели… и без вопросов в лад слова не скажет. Ни в чём не потрафишь. Все не так…
— Ох-о-хо!.. Неладное, друг мой, дело! А никого нет ещё? — Ильинична указала рукою в сторону почивальни.
— Нет… Не приезжали…
— А с кем уехали?
Балакирев вместо ответа сделал знак, что за спиною, в приёмной, кто-то есть, при ком нельзя говорить без стеснения. Ильинична замялась и ещё раз спросила:
— А уйти-то отсюда теперь нельзя нам с тобой к тебе?
— И можно и нет… Думаю — неловко: скоро изволят её величество прибыть. Впрочем, на минутку почему не подняться нам с тобой на вышку-то нашу? Кстати и поем. Обед там поставили, а я не удосужился ещё сбегать, перехватить.
И в сопровождении Ильиничны Ваня пришёл в своё опротивевшее ему теперь жилище, в котором пахло затхлым, как во всяком редко отворяемом покое. Сквозь разбитое стекло страшно дуло, но Иван, должно быть, этого не замечал или не обращал внимания.