— Много, и самого неприглядного, — ответил старик, потирая глаза.
— Затем и сзываешь, чтобы неприглядное порассказать?
— Да!
— А нельзя узнать попрежде? Чтобы подумать, какие меры принять.
— Почему не так? Можно… Слушай. Я готов и тебе одному всё пересказать.
Писарев, уже севший на ту же лавку, где сидел хозяин, молча придвинулся к нему.
— Я прямо от герцога Голштинского, — начал Толстой. — Все мы на него сглупа возымели было большие надежды. Говорили, что и умный-то он, и русских-то любит, а он — немец был, немцем и останется, а русским совсем не под стать. Первое дело: никогда не возьмёт в толк и наших порядков, и наших нужд… А другое дело, все его помышления клонятся к тому, как бы нашими руками жар загрести на свою сторону, да только немцам по вкусу, а уж никак не нам.
— И я то же предсказывал ещё спервоначалу… Видел и я, что эти приятели мягко стелют, только жёстко спать придётся; да ведь не слушали… Что же теперь эти благодетели начинают?
— Да начинать они только сбираются, а наше дело этому помешать, коли добра себе желаем.
— Вестимо так… Знать бы только, когда и где мне дать им отпор.