— Пожалуй, — согласился великий князь, и они пошли.
В передней Балакирев доложил великому князю:
— Я уже послал за чаем. Сюда принесут. Неравно простудитесь…
— Нет, я лучше дома. Здесь скучно.
— Разве вам не жаль вашей маменьки-государыни? Она тяжко больна, а вы хотите забавляться.
— И оставаясь здесь, великий князь нисколько не облегчит положения больной, — перебил Дивиер.
— Но государыня может спросить ваше высочество… По воле её величества вы остались здесь ночевать.
— Как же тут быть? — спросил в нерешимости князь-ребёнок.
— Ведь мы скоро придём, ваше высочество, — наставительно подсказал Дивиер, и великий князь готов был сдаться на этот совет; но в это время к полуотворившейся двери в опочивальню её величества бросились все находившиеся в зале. Цесаревны стояли в дверях и тихо плакали. По комнате раздавалось болезненное хрипение тяжко страждущей. Заплакали Скавронские, а Елизавета Петровна, обыкновенно живее чувствовавшая как радость, так и горе, предалась глубочайшей печали. Слёзы полились у неё из глаз порывистыми потоками, и она, почти теряя силы, покачнулась. Толстой поспешил усадить её на стул, а Дивиер, подлетев, сказал довольно громко:
— Я бы советовал вашему высочеству подкрепиться рюмкою вина. — Не сообразив неприличности своего предложения.