— Добро пожаловать, Андрей Иваныч, — робко молвил хитрец… — С чем тебя поздравить прикажешь? — попробовал он задать вопрос каким-то не своим голосом, стараясь придать звукам исчезнувшую мгновенно твёрдость.
— Прежде всего с тем, голубчик, что вижу тебя на ногах и могу предложить недальнюю прогулку.
— Да я никуда не выхожу. Вот новость! Что за шутки с больным? Видишь, показаться не могу в люди! — И Павел Иванович показал рукою на свежий шрам, перерезывавший щёку.
— Очень жаль… Впрочем, можно будет тебя и дома оставить, дав в кумпанью вот этого молодца. — Он указал на ефрейтора. — Скажи только, где твоя шпага?
— Да ты, Андрей, как я вижу, принимаешься шутки неладные шутить? Какой чёрт позволил тебе проделывать со мной издёвки?! Забыл разве, что я генерал-адъютант и сам могу таких, как ты, генерал-майоров, отправлять под арест!
— Когда на то есть высочайшая воля… почему не так! Но, во-первых, я уже не просто генерал-майор, а генерал-адъютант, как и ты… во-вторых, выполняю августейшую волю и всемилостивейше возложенное на меня поручение взять генерал-адъютанта Павла Иванова сына Ягужинского и прочих. Читай сам указ и повинуйся!
Ушаков проворно развернул одну из бумаг, которые держал в руках, а затем подал другую и, разложив на столе указал Ягужинскому на слова в строках.
Лицо Павла Ивановича внезапно получило мёртвенный колер. Ноги подкосились, и он не сел, а опустился на кресло у стола, когда глаза упали прямо на слова, указанные перстом Ушакова.
— За что такая беда надо мной! — произнёс потерявшийся Ягужинский шёпотом отчаяния.
— Тебе ли об этом спрашивать меня, после доноса, погубившего Монса! — отрезал язвительно Ушаков.