Открылась железная дверца, вошел гвардии обер-офицер Зотов. Покачиваясь, прошел к табурету, рухнул, положив голову на стол, икнул, вытащил из-за ботфорта штоф, захохотал.
- Што? - спросил Толстой.
- Ноне в сенате, собравшись в конзилию, Ягужинский со Скорняковым в каллизию вошли, за сим впутался светлейший Алексашка Меншиков. Ягужинский Скорнякова, хэбер-прокурора, за волосья оттаскал, а Шафыров с Головкиным да светлейший ворами обзывались!.. Буча! Казус!.. Меншиков побег императрице жаловаться по старому маниру. Были все зело шумны, после трактамента. Был при сем обер-фискал Мякинин, донес государю, - государь Катерине Алексеевне говорил - Меншиков-де в беззаконии зачат, во гресех родила его мать и в плутовстве скончает живот свой, а ежели не исправится, быть ему без головы. - Дебош пошел с трактамента. Алексашка теперь плачет у царицыных ножек - нюхает.
Зотов снова захохотал, рухнул пьяно головой о стол.
- Дурак! - сказал Толстой. - Не зришь-бо, монстра сия стоит со словом государевым.
Пьяное, красное лицо Зотова моментально побледнело, вытянулось, соскочили веселость и хмель. Зотов встал, взглянул на Толстого. Толстой трусливо улыбнулся.
- Понеже, ваше благородие...
- Ваше сиятельство!.. - голос Зотова дрогнул.
Толстой трусливо подошел к двери, дернул веревку от колокольца - в подземельи зазвенел глухо колокол. Вбежал солдат
- Фузель! - крикнул Толстой, и обратился к старику - Поди сюда, сукин сын! Когда...