Трюм мало-помалу стал заполняться каяками и нартами. Оживление царило с раннего утра и до ночи, все были настроены бодро и пели песни. Некоторое затруднение встретилось при окраске, так как на холоде красить было нельзя. Пришлось снять световой люк (верхнее окно в палубе) и через него все каяки опустить в кухню и там окрасить.
В марте возле судна образовалась во льду трещина, вскоре расширившаяся до четырех метров. В этой полынье была произведена Проба всех каяков. Каяки оказались поместительными и устойчивыми. Конечно, материал для них был далеко не удовлетворителен. Для продольных реек пришлось употребить пересохшее еловое дерево. На «шпангоуты» пошли большей частью обручи с бочек. С материалом для нарт дело было еще хуже. Для полозьев взяли столешницу от буфетного стола из березового дерева, уже достаточно старого и хрупкого, и только часть полозьев была сделана из ясеневых весел. При выборе материала для каяков и нарт у Альбанова несколько раз происходили столкновения с Брусиловым. Последний почему-то был уверен, что путь предстоит небольшой.
Альбанов смотрел на предстоящий поход не столь радужно. Ведь экипаж «Анны» не знал даже с точностью, где находится судно. На «Анне» не было настоящей карты Земли Франца-Иосифа. Для нанесения дрейфа пользовались самодельной сеткой, где Альбанов вычертил увеличенную карточку этой земли, прилаженную к описанию путешествия Нансена. Про эту предварительную карточку сам Нансен говорил, что не придает ей серьезного значения, а помещает только для того, чтобы дать понятие об архипелаге Земли Франца-Иосифа. Мыс Флигели на этой карточке находился на широте 82°12′. К северу от этого мыса была нанесена большая Земля Петермана, а на север — Земля Оскара. Каково же было недоумение штурмана, когда астрономические определения марта и первых чисел апреля дали места как раз на этих сушах, в то время как «Анну» окружали только бесконечные плавучие ледяные поля! Ничто не указывало на близость земли; даже медведи, которых за прошлый год убито было 47 штук, в этом году не показывались. Не видно было полыней и «разводьев» и так называемого «водяного неба», указывающего на присутствие полыней за горизонтом. Горизонт был ясен, лед, медленно, спокойно совершал свой путь, и все предвещало долгую, трудную дорогу по торосистому льду и глубоким снегам. Правда, в январе, когда южная часть неба только что начала розоветь, с «Анны» видно было на этом розовом фоне неба нечто похожее на землю, должно быть, очень отдаленную. Видно ее было в течение нескольких часов; глубина в это время резко уменьшилась, а около судна бегало много песцов. Это мог быть мыс Флигели на Земле Рудольфа. Но с тех пор прошло уже много времени, «Анну» отнесло далеко и продолжало относить все дальше.
Надеясь увидеть где-нибудь хоть отдаленную землю, перед уходом с судна Альбанов нередко лазил в бочку, укрепленную на главной мачте на высоте 24 метров; но напрасно всматривался он в горизонт, — ничего, кроме бесконечных торосов в виде сплошного частокола, через который, казалось, с тяжелой поклажей и не проберешься.
9 апреля, накануне выступления в поход, Брусилов вызвал Альбанова к себе и прочитал составленное им предписание. В этом предписании, помеченном 10 апреля 1914 года, Альбанову и отправляющимся вместе с ним тридцати человекам команды предлагалось, взяв с собой провизии по расчету на два месяца и следуя пешком по льду, двигаться на юг до тех пор, пока они не увидят землю, после чего действовать сообразно с обстоятельствами, но стараться при этом, достигнуть Британского канала между островами Земли Франца-Иосифа и следовать к мысу Флора, где можно предполагать наличие провизии и построек; потом, если время и обстоятельства позволят, надлежало направиться к Шпицбергену для розыска людей, что вероятнее всего возможно в южной части острова.
Выступление было назначено на вечер этого дня. Он отчетлива запечатлелся в памяти Альбанова.
«Проснувшись, я вышел на палубу. Погода на редкость хороша:, первый настоящий весенний день в этом году. Тихо, не шелохнет. На небе ни облачка. Солнце начинает заметно припекать, а на темных покрышках каяков снег даже начал таять. В полдень удалось взять хорошую меридиональную высоту и получить наше местоположение: широта -82º 58,5' и долгота—60º 05'—восточная. Тем временем мои спутники перетащили все каяки на правую сторону, выстроив их у сходни вереницей, носами на юг. Мой каяк стоял головным.
Оказалось, что в три часа назначен прощальный обед. Это, кажется, была мысль стьюарта Регальда и повара Калмыкова, нашего неунывающего поэта и певца. Он готовился с утра и постарался не ударить лицом в грязь, оставив даже на время свою тетрадку со стихотворениями, с которой в обычное время никогда не разлучался. В нижнем же помещении Регальд накрывал столы, расставляя приборы, устанавливая скамейки, стараясь, чтобы обед получился попараднее.
Подошло время обеда. Все расселись. Настроение, по-видимому, неважное, тоскливое, но все стараются его скрывать. Сквозь шутки, сквозь деланный смех проглядывает грусть разлуки и тревога как за уходящих, так и за остающихся. Остающиеся высказывают сомнения, что тяжело будет двоим тянуть по такому пути нарты с общим грузом в полтораста килограммов, но уходящие храбрятся. Решена было, что до первой ночевки пойдут провожать все и будут помогать. Каждый брался помогать одной определенной паре, к кому проявлялись наибольшие дружба и симпатии. Заводится граммофон.
Наконец, сходит вниз и Брусилов. Начинается обед. Ерминия Николаевна наливает суп и угощает. Все сильно проголодались, так как привыкли обедать в 12 часов, а сейчас уже скоро четыре. Остающиеся особенно предупредительны с нами и усердно угощают то тем, то другим. Ведь это наш последний обед на судне. Придется ли еще когда-нибудь так роскошно обедать, а если и придется, то t всем ли?.. Обед проходит в молчании.