— А состояние конфисковали?
— Нет.
— Прекрасно! Значит, и в ссылке мы будем так же приятно жить, как и в Риме.
Эпикур проповедовал наслаждение в добродетели; между тем его последователи, как в древнем Риме, так и впоследствии, до высшей степени исказили его учение, находя наслаждение не в добродетели, а в материальных удобствах. Древняя религия Лация, простая и строгая, была искажена с тех пор, как римляне присвоили божества покоренных ими народов. Как Рим был открыт для всех иностранцев, так римское небо было открыто для всех богов других народов. Олицетворение всех человеческих страстей имело в Риме алтари, храмы и жертвы. После торжественных похорон какого либо императора, тотчас же являлось его изображение из воска; иногда эту маску помещали около постели умирающего еще при его жизни. Сенаторы, матроны поставляли себе обязанностью в продолжении семи дней являться к постели больного. Когда император умирал, сенаторы и кавалеры торжественно несли его через улицу Сакра на форум, где была воздвигнута роскошная золотая ложа, в которую и ставили покойного. Туда же являлся и новый император, окруженный важными римлянами. После пения в честь умершего, его несли в Campo Marzio, куда являлись кавалеры, пешие и конные солдаты. Среди Campo Marzio устраивали громадный костер из сухих дров, положенных пирамидами, закрытых богатыми коврами, вышитыми золотом; на верхушке костра сидел громадный орел с распущенными крыльями; труп покойного поливался духами и душистыми маслами, после чего новый император и родные покойного прикладывались к его руке, а кругом костра дефилировали колонны солдат, разъезжали колесницы, покрытые пурпуровыми мантиями. По окончании всех этих церемоний, император в сопровождении магистрата подходил к костру и зажигал его; когда пламя охватывало дрова, с верхушки костра вылетал живой орел, если мертвый был император, если же императрица, то павлин. Как та, так и другая птица представляли душу, улетевшую на небо. Затем, на месте сожжения трупа умершего или умершей воздвигался храм и приносились жертвы. Римляне вообще любили апофеозы и часто при жизни императоров и императриц делали их богами или богинями. Лишнее говорить, что во все эти комедии не верила ни одна человеческая душа, но они совершались официально, потому что представляли торжественные зрелища и развлекали народ. Император Август употреблял все зависевшие от него меры, дабы поддержать новую религию церемониями, празднествами, храмами, но народ от этого не делался религиознее и участвовал в церемониях ради развлечения. Соединение в императорской персоне духовной и государственной власти окончательно уничтожило верования римлян. Причина последнего, главным образом, заключалась в том, что римские императоры и императрицы вовсе не отличались своей святостью. Вообще, за последнее время в Риме почтя не существовало никакой религии, была лишь одна известная форма. Петроний по этому случаю говорил: — Никто не уважает Юпитера и не верит в небо. — В существование богинь и заоблачных миров не верят даже дети, — сказал Ювенал. Тацит надеялся, что после смерти его душа будет жить и не лишится человеческого понимания; он надеялся, но не верил в это. Человек, — говорили римляне, — должен искать утешения вне его земной жизни, так как в этой жизни он ничего не имеет, кроме страдания. Таким образом римляне перед падением их империи находились, если можно так выразиться, между полуверой и предрассудками. Совершая постоянно преступления, погрязшие в разврате, римляне нередко страдали угрызением совести и в это время отдавались всецело предрассудкам: крестились кровью на церемониях Митра, проходили на коленях Campo Marzio, посылали в Египет за водою из Нила для окропления храма Анубиса, жертвовали одежды жрецам Изиды и т. д. В большой моде были восточные обычаи; каждая матрона имела в своем кабинете египетскую реликвию. Из Финикии привозились изображения наполовину женщины, наполовину рыбы, из Галлии — камни друидов. Германик верил в тайны самарян, а Агриппина советовалась с египетскими знахарями. Верили, что почет, оказанный одному богу, оскорблял другого; не допуская будущей жизни, римляне были до высшей степени суеверны, совещались с авгурами и разными колдунами. Утрата религии неизбежно должна была вести их к предрассудкам, которых было бесчисленное множество; так, например, рассыпанная соль, спотыкание при выходе из дома, встреча разных пресмыкающихся, птиц, крики животных и т. д. Было бы чересчур долго называть все предрассудки, которым были подвержены неверующие римляне. Плиний называет целую массу предметов, которые по верованиям римлян имели особенное свойство. Перечислим хотя некоторые из них. Так, например, камень (grammatica) делал красноречивым, бюст Венеры защищал от пожара, агат предохранял от бури и останавливал разлитие реки, гелиотроп, смешанный с травой того же имени, делал невидимым. Трава марморит заставляла богов повиноваться, акаменит укрощал ненависть врагов, антирина увеличивала красоту и избавляла от всевозможных несчастий и т. д. Мясо животных, т. е., некоторые его органы также имели значение; например, тот, кто съест сердце крота — узнает будущее; обмазать двери дома кровью гиены — означало избавить всех обитателей дома от болезни и смерти; ношение на себе кишки того же зверя служило к привлечению сердца женщин; жир льва употребляли для приобретения милостей императора. Но повторяем, разве есть возможность перечесть все нелепые верования великого народа, и если мы ко всему этому прибавим веру в ведьм, колдунов, заговорщиков, которые играли весьма видную роль в жизни древних римлян, то мы увидим, что упадок религии и замена последней предрассудками вовсе не послужили к усилению добродетели нации. Фокусы, которые употребляли колдуньи, описаны многими древними авторами. Действуя на воображение своих клиентов, колдуньи употребляли различные ужасы: скелеты змей, кошек, сов и т. д. без конца. При помощи окуривания, т. е., одуряющего дыма, они вызывали тени умерших и адские видения. Не только темная масса плебеев, но и высокопоставленные лица не были избавлены от предрассудков. Император Тиверий всегда прибегал к астрологам; Нерон при помощи магов хотел управлять богами также, как он управлял людьми. Когда его тревожили угрызения совести по случаю убийства матери, он искал утешения у магов. Каждый богач имел своего домашнего астролога. Вопрос будущего всегда разрешался хиромантками, рассматривавшими линии ладони. Юноши, с нетерпением ожидавшие наследства, девицы, жаждавшие любви, бесплодные жены, немощные старцы, ревнивые любовники, тщеславные чиновники прибегали к тем же безумствам. Все города и деревни имели магические статуи, дарохранилища или чудесный грот; даже сами губернаторы в некоторых случаях прибегали к помощи таинственного. Многие храмы в Риме и провинциях отличались чудесами и более всех храм Юпитера близ Котроны; храм окружен был громадными деревьями, около которых на лугу паслись стада без пастухов. Иностранные религии были в большом почете во всех классах Рима от патриция до раба.
Более других верований в Рим проникали восточные веры и самая популярная была Dea Madre. Этот культ праздновался банкетами, музыкой и процессиями; в которых принимали участие евнухи, исполнявшие религиозные обряды (sacerdoti). Халдеи встречали большое сочувствие с их астрологической наукой и предсказаниями будущего; евреи принесли в Рим празднование субботы. Были также религии, требовавшие человеческих жертв, как, например, богиня Ма, названная римской Беллоной; ее чествовали как богиню войны. Во время публичных процессий в честь этой богини многие в экстазе резали себя ножом, оставляя струиться кровь. Таинственный культ Египта — Изиды и Озириса — также имел много последователей в Риме. Человечество всё более погружалось в пропасть, откуда могло выйти только при помощи мистицизма. Ум римлян, потерявших древнюю веру, блуждал в поисках новой религии. Она явилась. Христианский луч света озарил неверующих и заставил трепетать их сердца новым, доселе неиспытанным ими, восторгом. Быстро распространялось христианское учение в Риме и во всей Италии. Чем более преследовали христиан, тем более их нарождалось. Каждый, принявший новое учение, считал своей священной обязанностью распространять его. С каждым днем увеличивалась количество христиан. Женщины воспитывали детей в духе христианского учения и проповедовали его среди рабов. Семейство Прискилла первое отказалось от древних традиций римского патрициата и выказало всем окружающим и зависящим от него милосердие, служащее основанием христианской религии. Потом три Прискилла — Люцин, Флавий и Северин, приняли христианское учение; целые дни они проводили в катакомбах, молясь на могилах мучеников и делая всё, что от них зависело, для облегчения страданий ближнего. Деревни, окружавшие Рим, — Остия, Веллетрия, Тиволи, Презента, имели катакомбы, где собирались христиане. Здесь устраивались богослужения: присутствующие молились, пели священные гимны, проповедовали и хоронили мертвых, замуровывая их в ниши. Эти места, где хоронили мертвых, назывались cimiteri, т. е. усыпальницы, выражение, дающее успокоительную идею пробуждения в будущей жизни. Ниши не имели никаких особенных украшений, кроме деревянных ваз и венков из цветов. В катакомбах, при свете лампады, читали Евангелие и книги, в которых описывалась жизнь Иисуса Христа. Всех верующих соединяли любовь и милосердие. Кавалер сидел рядом с рабом, падшая женщина с девственницей; богатые отдавали свое имущество на нужды общества, заботившегося обо всех бедных. Председатель собрания назывался епископом (vescovo), совершавший богослужение — диаконом; оба, как епископ, так и диакон, ничем не отличались от других, кроме своих добродетелей и любви к ближним; священные гимны христиане распевали иногда в продолжение всей ночи. В катакомбы собирались, конечно, тайком. Некоторые епископы, избегнувшие каким то чудом костра, проповедовали новую религию и имели чрезвычайное влияние на всех окружающих. Все эти люди, до тех пор погрязшие в эгоизме и пороках, находили утешение в том, чтобы помогать ближним, воспитывать сирот, посещать тюрьмы, утешать пленников и вообще делать все то, что возвышает человеческую душу. Каждый из христиан готов был умереть за своего брата; милосердие и широкая любовь ко всему человечеству были главным основным принципом новой религии, существенно отличавшейся от той религии, которая предоставляла людям лишь чувственные наслаждения и делала их эгоистами. Таким образом среди развращенного римского общества стали быстро распространяться новое учение, озарившее своим светом заблуждавшихся эгоистов. Несмотря на жестокие преследования, число христиан росло. Эгоизм сменился милосердием, каждый надеялся получить награду в будущей жизни и иметь наслаждение в настоящей, помогая своему брату. С первого взгляда могло показаться странным подобное явление, чтобы общество, глубоко испорченное, могло сразу стать добродетельным. Но вникая глубже в этот факт, нетрудно понять, что древняя религия римлян действовала лишь на чувственную их сторону, не касаясь духовной. Но чувственные наслаждения скоро надоедают, организм делается менее впечатлительным, между тем в будущем ничего не предвидится, а тут новая религия обещает вечное блаженство. Принимая во внимание все эти факты, нетрудно понять, почему римляне усвоили христианскую религию, дававшую им надежду в будущем. Как древняя религия римлян, так, равно, и их предрассудки, имели основанием лишь грубый эгоизм. Учение Эпикура, как мы знаем, было искажено: его последователи не находили наслаждения в добродетели, как проповедовал великий философ, что в конце концов также породило эгоизм. Между тем христианская религия проповедовала любовь к ближнему и милосердие, а главное — вечное блаженство в будущем. Падшая женщина, отвергнутая всеми, раскаявшись, как бы перерождалась и христиане не выбрасывали ее из своей среды, — ее принимали как сестру и горячо молились о ее прегрешениях. Философ, ум которого блуждал от одной системы к другой, тщетно стараясь открыть истину, разрешить вопрос — что такое жизнь, успокаивался в новой религии, так просто разрешавшей мучившие его вопросы. Развратник, утопавший в роскоши, заботившийся единственно о материальных удовольствиях, притупивший свои чувства до апатии, в новом учении находил утешение. Что же после этого сказать о несчастных рабах, гладиаторах, на которых смотрел древний Рим буквально, как на животных и даже того хуже — как на материал, служивший для удовлетворения грязных инстинктов толпы, нередко доходившей до зверской жестокости? Понятно, все эти несчастные бросились к христианам, которые не презирали их, не считали вещами или животными, а, напротив, братьями; христиане раскрыли им объятия и считали их равными. Опять повторяем мы, разве все эти отверженные не должны были принять христианскую религию? Идея любви, широкое милосердие делали из самых порочных людей — добродетельных. Затем таинственность собраний, новизна доктрины, общее равенство и эта беспредельная любовь довершили дело: эгоист сделался самоотверженным, порочный — добродетельным и христианская религия быстро распространилась среди древних римлян.
X. Галерия Фундана, жена Вителлия
Лепида[5], жена Гальба, который сделался императором после Нерона, собственно не принадлежит к разряду римских императриц, так как она умерла еще в то время, когда муж ее не был императором; тем не менее мы об ней поговорим. Утешительно назвать хоть одну добродетельную женщину из всей этой серии преступниц. Лепида вышла замуж за Гальба очень юной. Гальба происходил из древней семьи Террацина, бывшего претора, который первый познакомил римлян с оригинальным спектаклем — танцами слонов на канате. Лепида была красива и скромна; она никогда не возбуждала подозрения в муже: полная любовь и полное согласие царили между супругами. Но, к несчастью их обоих, между ними замешался злой гений, старавшийся, во что бы то ни стало, разлучить Лепиду с ее мужем. Этот злой гений была Агриппина, дочь Германика, жена Клавдия и мать Нерона. Агриппина в то время была вдовой после первого своего мужа, Домиция Энобарба; в то время она была молода, красива и еще не пустила в ход интриг против своего дяди, старого императора. Она, конечно, не предвидела, что Гальба впоследствии будет возведен на трон, но в виду его богатства Агриппина возымела желание разлучить его с женой и сочетаться с Гальбой законным браком. В виду чего Агриппина стала открыто выказывать внимание молодому человеку; но Гальба, кроме того, что он нежно любил свою супругу, убедился, что поступками Агриппины руководит лишь одно тщеславие. Мало того, что Гальба стал избегать Агриппины, он еще нежнее привязался к своей прекрасной жене. Но Агриппина упрямо его преследовала и являлась всюду, где могла встретить Гальбу. Лепида, в свою очередь вполне уверенная в муже, не обращала ни малейшего внимания на все эти маневры Агриппины, что до высшей степени раздражало последнюю. Но всех больше негодовала мать Лепиды. Видя явное желание со стороны Агриппины способствовать разводу Гальбы с его женой, старая матрона приходила в крайнее негодование. Один раз, встретившись с Агриппиной в обществе, мать Лепиды открыто стала упрекать ее в дурных намерениях. Агриппина, ни мало не смущаясь, отвечала дерзостями. Мать Лепиды пришла в окончательное негодование и дело кончилось тем, что две матроны обменялись плюхами. Спустя некоторое время, Лепида умерла; Гальба остался верен ее памяти и не пожелал ни с кем вступить в новый брак. Он долгое время воевал с германцами и приобрел славу достойного воина. Он был губернатором в Аквитании, в Африке и в последнее время в Испании, где, достигнув 73-летнего возраста, был провозглашен легионами императором (68-ой год). После смерти Нерона, утвержденный в императорском звании сенатом, Гальба приехал в Рим и, приняв правление, зарекомендовал себя жестоким и жадным. Прежде всего он отказал преторианцам в подарке. Когда они требовали денег, Гальба отвечал, что он избирает солдат, а не покупает их. Вспыхнул бунт, преторианцы провозгласили императором Оттона, известного собутыльника и товарища всех похождений Нерона, первого мужа Поппеи. Это случилось 15-го января 66-го года. Дряхлый Гальба не имел силы выйти из дворца и был убит солдатами; Оттон чрез его труп триумфально вошел во дворец Цезарей. Оттон, царствовавший только три месяца, отличался своей женственностью, заботился постоянно о туалете, о волосах, постоянно носил в кармане зеркало и проводил время среди падших женщин и оргий; тем не менее он был смел и предприимчив. Он был влюблен в красавицу Статилию Мессалину, бывшую жену Нерона, последнюю императрицу и имел намерение жениться на ней. Мессалина с восторгом приняла предложение, но Оттон не имел времени привести в исполнение свое желание. Германские легионы провозгласили императором своего командира Вителлия, который пришел с войском в Италию, чтобы сесть на римский трон. Оттон, не желая допустить соперника в Рим, встретил его в Бедриака, недалеко от Кремоны, где и произошло сражение, неудачное для Оттона, — он был побежден. Не будучи в силах перенести позора, Оттон убил себя в Бречелло. Историк повествует, что молодой Оттон кончил свою жизнь геройски. Прежде чем убить себя, он написал письмо к сестре и к Мессалине, прощался с ними и говорил, что не судьба была ему возвести Мессалину на трон Цезарей. Лишившись окончательно всякой надежды быть императрицей, Мессалина посвятила себя изучению элоквенции. Вителлий, заняв императорский трон, не замедлил проявить себя человеком крайне безнравственным и жестоким, но был очень любим солдатами, которым он делал щедрые подарки. О его кровожадности историк свидетельствует следующее; когда на поле сражения при Бедриако воздух был заражен от разложения массы трупов, Вителлий вскричал:
— Прекрасен запах умершего врага, он гораздо приятнее запаха согражданина!
После этого он приказал принести большое количество вина солдатам и среди них устроил пир. Вителлий также славился, как гастроном, — ему со всех сторон Италии привозили провизию. Устраивая постоянно оргии, он, вместе с тем, проявлял кровожадность, В Рим он вступил верхом на лошади, как победитель; во дворце приказал поставить кресло Цезарей, торжественно сел в него и тотчас же окружил себя вольноотпущенниками, паразитами и кучерами. Первая жена Вителлия была Петрония, с которой он постоянно ссорился и, наконец, развелся. Вторая была Галерия Фундана. Мы имеем мало сведений об этой императрице, поведение которой не походило на поведение ее мужа. Она была очень добродетельна, проста и обладала большим состоянием. От этого брака родился сын, названный также Вителлием, и дочь. Во время своего замужества Галерия очень много страдала от поведения своего супруга, который в особенности отличался необыкновенной расточительностью, так что, наконец, впал в бедность. Когда он был назначен командиром германских легионов, он был в страшно стесненных обстоятельствах, заложил свой дом и перевел жену и тёщу в бедную хижину.
Кроме денег, полученных им от залога, его мать была вынуждена оказать ему помощь, без которой он не мог бы принять этого назначения, а следовательно и выйти на дорогу к престолу. Галерия, оставленная в Риме в то время, когда возгорелась война между императором Оттоном и ее мужем Вителлием, рисковала сделаться жертвой мести первого, но Оттон был великодушен и не тронул семейства своего соперника. По возвращении Вителлия в Рим и по провозглашении его императором, тёща и жена советовали ему умерить расточительность и, вообще, вести себя поскромнее, но эти советы были тщетны: Вителлий более слушался своего брата Люция и его жены Триарии, которые, как нельзя более, развивали жестокие чувства Вителлия. Он решительно не занимался государственными делами; главная забота его заключалась в том, чтобы как можно больше есть и пить. В продолжении целой ночи, до самого утра он постоянно ел, пил, принимал рвотное и опять ел и пил. Трудно себе представить, до какой степени доходила расточительность этого безумца. Так, например, для одной из оргий потребовалось 2000 птиц и 6000 редких рыб. Одно блюдо стоило 100 000 сестерций; это блюдо чудовищных размеров, названное lo scudo di Minerva, было приготовлено из сладкого мяса, печеных птиц, мозга фазанов и павлинов, языков попугаев и т. д. Все богатства Рима едва были достаточны для императорского стола; историк Джузеппе говорит, что Вителлий проглотил бы всю империю, если бы долго царствовал. Он был так же жесток, как и развратен: за самые малейшие проступки Вителлий приговаривал к смертной казни. Достаточно припомнить, что он один раз во время спектакля приказал зарезать множество зрителей за то, что они выразили протест некоторым любимым его актерам. Галерия Фундана, видя, что никакие советы не действуют на ее развращенного мужа и не желая быть свидетельницей его злодейств и разврата, уехала из императорского дворца в виллу, устроенную среди гор Авентино и повела там скромную, уединенную жизнь. Между тем общее недовольство росло против Вителлия. Восточные легионы взбунтовались и провозгласили императором их командира Флавия Веспасиана. Один из сторонников Веспасиана, именно Антоний Прим, командир войск в Мизии, приблизился к Риму; Вителлий должен был бежать из императорского дворца и скрыться в дом жены в горах Авентино. Но он не нашел там безопасного убежища и возвратился в Рим в императорский дворец; но и там ему нельзя было оставаться. Переодевшись в старое платье, опоясавшись поясом полным золота, он залез под кровать привратника, где думал скрыться от преследования своих врагов. Но собаки, рыскавшие повсюду, открыли убежище несчастного императора и бросились кусать его; крики Вителлия обратили внимание гвардейцев, и они вытащили его из-под кровати, покрытого ранами. Вителлий умолял солдат оставить ему жизнь и просил, как милости, заключить его в тюрьму впредь до приезда Веспасиана. Но солдаты его не послушали, изорвали на нем всю одежду, скрутили руки назад, набросили петлю на шею и почти голого повели по улице Сакра, среди угрожающих криков римских плебеев. Желая по возможности спрятать свое лицо, он низко опустил голову, но солдаты и этого ему не позволили: острым мечом они принудили Вителлия поднять голову. Народ, собиравшийся все более и более, кричал обо всех жестокостях развенчанного императора, — который ничего не делал, шумел народ, — а только казнил невинных, пьянствовал и устраивал свое знаменитое scudo di Minerva. На все эти оскорбления Вителлий отвечал: «Однако, я был вашим императором!» В конце концов, после долгих оскорблений и мук, Вителлий был брошен в Тибр. Добродетельная Галерия вела тихую жизнь среди гор Авентино, вспоминая с ужасом то время, когда она была императрицей.