При этой ужасной мысли Лори почувствовал, как спина у него точно разломилась надвое, à ногти непроизвольно впились в мякоть ладони. Он вскочил, но не удержался на ногах, сраженный новым приступом головокружения. Гнев и боль разом вылились в неудержимых, судорожных рыданиях.
Постепенно Лори успокоился; внутри у него была какая–то странная пустота, и он чувствовал себя совершенно обессиленным.
Понадобилось больше двадцати лет, чтобы он понял. Он так ничего бы и не понял, если б те трое своей холодностью и презрительным равнодушием не открыли ему глаза. Их отношение было убедительнее всяких слов.
Что же теперь делать? Что ему оставалось делать после стольких лет неведения! Теперь, когда со всем давно уже было покончено: без шума... аккуратненько, как принято у порядочных людей, которые умеют ловко выпутаться из любого дела. Разве ему не дали вежливо понять, что он уже отыграл все свои роли? Сначала он играл роль мужа, потом — отца. Хватит, пора и честь знать. Теперь он им больше не нужен — эта троица и без него отлично спелась...
Быть может, меньше всех лгала и притворялась та, которая раскаялась, сразу же после, своей непоправимой ошибки, но она мертва...
В тот вечер Мартино Лори по старинной привычке отправился на могилу жены. На полдороге он неожиданно остановился, в мрачной растерянности спрашивая себя: идти ли ему дальше или вернуться назад? Он подумал о цветах на могиле, за которыми он с такой любовью ухаживал уже Бог знает сколько лет. Скоро и он отдохнет на том же кладбище. Рядом с нею? Нет, нет, теперь уже нет! И все–таки, как плакала эта женщина, вернувшись в дом, какой заботой она окружила его... Конечно же, конечно, она раскаялась... Ее, только ее, он и может, пожалуй, простить.
И Мартино Лори снова пошел по дороге к кладбищу. В этот вечер ему многое надо было сказать умершей.
НЕЗАБВЕННЫЙ МОЙ (Перевод Л. Вершинина)
Еще в день помолвки Бартолино Фьеренцо услышал от своей будущей жены:
— Настоящее мое имя — Каролина. Но покойный муж звал меня просто Лина. Так это имя и осталось за мной.