— А ты разве не плакала, когда умер твой... — с пылающим лицом сказал он жене.
— При чем здесь я! — прервала его Лина. — Во–первых, покойный муж был...
— Еще совсем молодым, — поспешно докончил Бартолино за жену.
— И потом я плакала, — продолжала Лина, — право же, плакала.
— Не очень сильно? — рискнул спросить Бартолино.
— Очень, очень... Но под конец я взялась за ум. Верь мне, Бартолино, слишком уж она убивается.
Однако Бартолино не хотел этому верить: слова жены вызывали в нем лишь еще большее раздражение, но не столько против самой Лины, сколько против покойного Козимо Таддеи. Теперь Бартолино ясно понял, что первый муж внушил ей и свои суждения, и свои взгляды на жизнь. Собственных суждений у нее не было. «Этот человек был, верно, большим циником», — думал Бартолино. Разве покойный муж не подмигивал ему каждый раз, когда он входил в гостиную?
Ах, видеть этот портрет стало для Бартолино невыносимой пыткой; он все время торчал у него перед глазами. Стоило Бартолино войти в кабинет — и вот уже вездесущий Козимо Таддеи улыбается и приветствует его и здесь, как бы говоря: «Входите! Входите, не стесняйтесь! Раньше тут был мой кабинет. Вам это известно? Теперь вы оборудовали здесь свою химическую лабораторию. Не так ли? Не плохая работка! Что ж, мертвые не воскресают, а жизнь берет свое».
Стоило ему войти в спальню — Козимо Таддеи и тут не оставлял его. Хихикая, он приветствовал своего преемника: «Добро пожаловать! Будьте как дома! Покойной ночи! Ну как, довольны вы моей женой? А... я ее недурно обучил... Что ж, мертвые не воскресают, а жизнь берет свое».
Нет, Бартолино не мог больше этого переносить! И в жене, и в самом доме — все, буквально все напоминало ему об этом человеке. Прежде такой спокойный, Бартолино стал теперь нервным, возбужденным, хотя и пытался всячески это скрыть. В конце концов, чтобы заставить жену изменить своим привычкам, он начал вести себя самым странным образом.