— Ах, вот зачем? — пробормотал Пиккароне. — Но я верю тебе, любезнейший. Садись. Ты, я вижу, бесхитростная душа. Верю тебе и заплачу. Я пользуюсь славой человека, из которого денег не вытянешь, так ведь?
— Кто это говорит, ваша милость?
— Все это говорят! И ты веришь, что уж там. Два... ф–фу... два свидетеля...
— Во имя Истины, столько же ради меня, сколько ради, вас!
— Браво, все верно: столько же ради меня, сколько ради тебя; ты хорошо сказал. Налоги я не плачу, любезнейший, поскольку они несправедливые, но по справедливым счетам я плачу, да, плачу с охотой и всегда платил. Турок украл колбасу? Скажи, сколько я тебе должен.
Дольчемасколо, шедший сюда в полной уверенности, что ему придется вступить в небывалое сражение с уловками и хитростями старой жабы, при виде подобной покорности сразу сник, сконфуженный.
— Мелочь, синьор кавалер, — сказал он. — В связке колбасок двадцать было, может, чуть побольше либо поменьше. Не о чем говорить.
— Нет, нет, — настаивал Пиккароне. — Скажи, сколько я тебе должен, я хочу заплатить. Живее, сынок! Ты трудишься, ты потерпел убыток, тебе полагается возмещение. Сколько?
Дольчемасколо слегка пожал плечами, улыбнулся и сказал:
— Двадцать штук в связке... вот такой толщины... два килограмма по одной лире двадцать...