Если заходил разговор о его пропавшем, затерявшемся невесть где сыне, дон Маттиа, кипя негодованием, ругал этого неблагодарного бессердечного мальчишку.
— Если он жив, — заключал дон Маттиа, — его счастье, а для меня он умер, я и думать о нем не хочу.
Так он говорил, но на самом деле в окрестности не было ни одного крестьянина, собиравшегося в Америку, которому дон Маттиа перед отъездом не всучил бы под большим секретом письма к неблагодарному сыну.
— Это так, на всякий случай! Может, ты случайно встретишь его или что–нибудь о нем услышишь.
Многие из этих писем, мятые, неразборчивые и пожелтевшие от времени, ему привозили назад эмигранты, возвращавшиеся через четыре–пять лет на родину. Никто не видел Нели, никто не слышал о нем ни в Аргентине, ни в Бразилии, ни в Соединенных Штатах. Скала только пожимал плечами:
— Какое мне до этого дело? Давай сюда письмо. Я даже позабыл про него.
Дон Маттиа не хотел выказывать перед чужими боль своего сердца и признаваться, хоть втайне и продолжал тешить себя мыслью, что его сын нашел пристанище в каком–нибудь глухом уголке Америки; а вдруг, в один прекрасный день узнав, что отец приспособился к новому положению, купил себе кусок земли и мирно живет в своем крестьянском домике, мальчик вернется.
Конечно, участок у него небольшой, но уже несколько лет, втайне от Бутеры, дон Маттиа вынашивал мечту расширить его, прикупив землю одного своего соседа, с которым он уже сговорился о цене. Чем он только не жертвовал, какие только лишения не претерпевал, чтобы скопить необходимые средства! Да, землицы у него маловато, но с некоторых пор, выходя на балкон, он всякий раз устремлял взгляд на изгородь, отделявшую его участок от соседского, и мысленно представлял себе, что вся эта земля уже принадлежит ему. Он собирал нужную сумму и ждал только, когда сосед подпишет договор и съедет с участка.
Дон Маттиа сгорал от нетерпения, но, на беду, ему пришлось вести дело с каким–то блаженным!
Вообще–то дон Филиппино Ло Чичеро был человеком спокойным, вежливым, уступчивым, но, без сомнения, немного поврежденным в рассудке. Жил он одиноко в своем деревенском домике с подаренной ему обезьянкой и с утра до вечера читал латинские книжонки.