Судья, красный, потный, нахмуренный, одобрительно кивал своей лысой головой, восхищенный проницательностью молодого и симпатичного врача.
Однако всему бывает конец. Похоронив двоюродного брата и пристрелив обезьяну, Саро Тригона предоставил себя в полное распоряжение дона Маттиа Скалы.
— Ну–с, побеседуем, любезный дон Маттиа.
Но говорить–то было почти не о чем. Скала по своей привычке отрывисто и коротко рассказал о договоренности с Ло Чичеро и о том, как, ожидая со дня на день, что эта проклятая обезьяна подохнет и земля перейдет к нему, он, разумеется с согласия дона Филиппино, за последние годы вложил в этот участок несколько тысяч лир. Само собой, это деньги надо отнести в счет суммы, назначенной покойным доном Филиппино. Ясно, да?
— Яснее ясного! — ответил Тригона, который внимательно слушал рассказ дона Маттиа и так же, как судья, серьезно кивал головой в знак согласия. — Куда яснее! И я со своей стороны, дорогой дон Маттиа, готов соблюсти условия вашего договора. Я работаю маклером, а времена теперь скверные, сами знаете! Без божьей помощи и одной партии серы не продашь, а всю выручку съедают почтовые расходы. Это я к тому, чтоб вы знали, что моя профессия не позволяет мне возиться с землей. Не знаю даже, что с ней делать; Кроме того, как вам известно, у меня девять детей, все мальчики, которым нужно ходить в школу: конечно, они свиньи, один другого хуже, но в школу–то ведь ходить надо. Так что волей–неволей, а я должен жить в городе. Теперь о наших делах. Есть тут, правда, одна неприятность. Э, дорогой дон Маттиа, к несчастью! Большая неприятность. Девять детей, я вам уже говорил, и вы даже не знаете, не можете себе представить, сколько на них нужно денег, одни ботинки... впрочем, незачем и считать, не то можно с ума сойти. Сказать вам, дорогой дон Маттиа...
— Ради Бога, не называйте меня больше «дорогой дон Маттиа», — взорвался Скала, взбешенный этим долгим и бесплодным разговором. — «Дорогой дон Маттиа»... «Дорогой дон Маттиа»... довольно! Нельзя ли покороче! Я и так слишком много времени потерял с этой обезьяной и доном Филиппино.
— Так, — нимало не смущаясь, продолжал Саро Тригона. — Я хотел только сказать вам, что мне все время приходилось прибегать к помощи некоторых людей, избави от них Господь, чтобы... вы понимаете? И, ясное дело, они опутали меня по рукам и ногам. Вы ведь знаете, кто у нас в городе первый мастак по таким делам.
— Дима Кьяренца? — побледнев, сразу же воскликнул Скала и вскочил на ноги. Он швырнул панаму об пол, в ярости запустил руку в свою шевелюру, потом, широко раскрыв глаза и держа одну руку на затылке, а указательным пальцем другой тыча в Тригону, словно хотел пронзить его насквозь, добавил: — Вы? Вы ходили к этому палачу? К этому убийце, который съел меня живьем? Сколько вы у него взяли?
— Подождите, сейчас скажу, — с вымученным спокойствием ответил Тригона, протягивая вперед руку. — Брал не я, потому что этот, как вы отлично выразились, палач моей подписи и видеть не желал...
— Значит... дон Филиппино? — спросил Скала, закрыв лицо руками, точно слова вдруг стали зримыми и он не хотел их видеть.