— Двадцать тысяч лир? — воскликнул потрясенный Скала. — Да вы что, всей семьей лопали эти деньги, что ли?

Тригона глубоко вздохнул и, потрепав дона Скалу по плечу, сказал:

— АО моих неприятностях вы подумали, дон Маттиа? Еще и месяца не прошло, как из–за разницы в цене на серу мне пришлось уплатить девять тысяч лир одному торговцу из Ликаты. Подождите! Вот тогда–то бедняга — да почиет он в мире — и поручился за меня в последний раз!

После долгих бесполезных препирательств они порешили взять двенадцать тысяч лир, сходить в тот же день к Кьяренце и попробовать с ним договориться.

VI

Дом Димы Кьяренцы стоял в самом центре городка. Это был старый двухэтажный дом, почерневший от времени, возле которого обычно останавливались с фотоаппаратами иностранцы — англичане и немцы, — приезжавшие осматривать серные копи, чем вызывали у местных жителей немалое удивление, смешанное с презрительной жалостью. Для этих жителей дом Димы Кьяренцы был всегда лишь старой и мрачной лачугой, портившей всю площадь, на которой величественно возвышалось украшенное восемью колоннами, оштукатуренное здание, похожее на мраморный дворец; справа от него — церковь, слева — здание торгового банка, в нижнем этаже которого помещались с одной стороны роскошное кафе, с другой — коммерческий клуб.

По мнению членов этого клуба, муниципалитет должен был положить конец подобному безобразию, заставив Диму Кьяренцу хотя бы оштукатурить свой дом. «Это и ему пошло бы на пользу, — злословили торговцы, — может быть, тогда у него немного посветлеет лицо, которое, с тех пор как он поселился здесь, стало черным, как стены дома. Впрочем, — добавляли они, — справедливость требует признать, что дом этот Кьяренца взял за женой в приданое и, произнося в церкви сакраментальное «да», он тем самым брал на себя торжественное обязательство свято беречь обе эти древности».

В просторной и почти темной прихожей, кроме дона Маттиа и Саро Тригоны, было еще человек двадцать крестьян в почти одинаковой темно–синей одежде из грубой ткани. На ногах у них были простые кожаные башмаки, подбитые гвоздями, на голове — черные вязаные береты с маленькими кисточками, у некоторых в ушах виднелись серьги. И так как день был воскресный, все они были чисто выбриты.

— Доложи обо мне, — сказал Тригона слуге, сидевшему у двери за маленьким столиком, который был сплошь исписан цифрами и именами должников.

— Подождите минутку, — ответил слуга, с удивлением разглядывая дона Маттиа, давнюю нелюбовь которого к своему хозяину он отлично знал. — У хозяина дон Тино Лабизо сидит.