Эльчанинов, начавший уже раскланиваться, тут только вспомнил, что был весь испачкан.
- Меня сейчас сшибла лошадь, - отвечал он.
- Скажите, пожалуйста! Ах, молодые, молодые люди, - произнес предводитель. - Долго ли до беды. Не ушиблись ли вы, однако?
- Никак нет-с. Я только, как видите, перепачкался, да и про то забыл, отвечал Эльчанинов и вышел.
- Ну, матушка Татьяна Григорьевна, - продолжал хозяин, обращаясь к Уситковой, - вы начали, кажется, что-то рассказывать?
- Странные, просто странные вещи, - начала та, пожимая плечами, - сидим мы третьего дня с Карпом Федорычем за ужином, вдруг является Иван Александрыч: захлопотался, говорит, позвольте отдохнуть, сейчас ездил в Могилки с поручением от графа.
На этих словах Эльчанинов вернулся и начал вслушиваться.
- Что такое за поручение? - продолжала Уситкова. - А поручение, говорит, сказать Михайлу Егорычу, чтоб он завтрашний день был дома, потому что граф хочет завтра к нему приехать. "Как, говорит Карп Федорыч, да являлся ли сам Михайло Егорыч к графу?" - "Нет, говорит, да уж его сиятельству по доброте его души так угодно, потому что Анна Павловна ему крестница". Ну, мы, - так я и Карп Федорыч, ну, может быть, и крестница.
- Конечно, что ж тут удивительного? - сказал предводитель. - Очень возможно, что и крестница.
- Ну, да-с, мы и ничего, только я и говорю: "Съездим-ка, говорю, и мы, Карп Федорыч, завтра в Могилки; я же Анны Павловны давно не видала". "Хорошо", говорит. На другой день поутру к нам приехали Симановские. Мы им говорим, что едем. "Ах, говорят, это и прекрасно, и мы с вами съездим". Поехали. Граф уж тут, и, ах, Алексей Михайлыч! вы представить себе не можете, какие сцены мы видели, и я одному только не могу надивиться, каким образом Михайло Егорыч, человек не глупый бы...