- Ай, сохрани господи! Он нас всех приколотит, - отвечал тот.
- И хорошо бы сделал, чтобы глупостями-то не занимались.
Комик наконец начал чтение, по назначению Аполлоса Михайлыча, с того явления, где невеста рассуждает с теткою о женихах и потом является сваха. С первого почти его слова Матрена Матвевна фыркнула, Аполлос Михайлыч усмехнулся, Вейсбор закачал головой, Фани с удивлением уставила на Рымова свои глаза; даже Осип Касьяныч заглянул ему в лицо. Смех и любопытство заметно начали овладевать всеми. Вдова, Юлий Карлыч и Фани хохотали уже совершенно, Дилетаев слушал внимательно и по временам улыбался. Судья тоже улыбался. Мишель и Дарья Ивановна перестали говорить между собою. Чтение Рымова было действительно чрезвычайно смешно и натурально: с монологом каждого действующего лица не только менялся его голос, но как будто бы перекраивалось и самое лицо, виделись: и грубоватая физиономия тетки, и сладкое выражение двадцатипятилетней девицы, и, наконец, звонко ораторствовала сваха. С появлением женихов все уже хохотали, и в том месте, где Жевакин рассказывает, как солдаты говорили по-итальянски, Аполлос Михайлыч остановил Рымова.
- Нет, Виктор Павлыч, пощадите, - воскликнул он, отнимая у комика книгу. - О господи, даже колика сделалась... Матрена Матвевна! Не прикажете ли истерических капель?
- Я не знаю, что такое со мною, - отвечала вдова, - я просто сумасшедшая.
- Как вы находите, Дарья Ивановна? - отнесся хозяин к молодой даме.
- Tres drole [Очень забавен (фр.).], Аполлос Михайлыч, - отвечала та.
- Живокини не уступит - ужасный урод! - шепнул ей на ухо Мишель.
- Я, mon oncle, никогда так не смеялась... Отчего это? - сказала Фани.
- Это, душа моя, значит высшее искусство смешить. О чем плачете, Юлий Карлыч?