- Ничего, Юлий Карлыч! Терпение все преодолевает; вы еще удовлетворительнее прочих.
Судья, подобно комику, уселся в углу и ни с кем не говорил ни слова. Трагик и Фанечка скрылись. По окончании "Женитьбы" следовала, как переименовал Рагузов, драматическая фантазия "Братья-разбойники". Через полчаса из кабинета хозяина вышел Никон Семеныч в известном уже нам костюме, то есть в красных широких шальварах, перетянутый шелковым, изумрудного цвета, кушаком, в каком-то легоньком казакине, в ухарской шапочке, с усами, набеленный и нарумяненный.
- Где же другие разбойники? - спросил он.
- Будут, будут, не беспокойтесь, - отвечал хозяин, - сегодня, конечно, не в костюмах, но это ничего.
- Отчего же в вашей пиесе все были костюмированы? - проговорил с досадою Рагузов.
- Как же вы, Никон Семеныч, сравниваете мою пиесу: там только три лица, а у вас их десять; кроме того, моя комедия уже три года, как готова; а ваша только еще вчера сочинялась.
- Извините: она постарше вашей; о себе-то вы все придумали, а о других только нет.
- Я думаю обо всех и обдумывал уже все; костюмы ваши несложны, они в два дня поспеют.
Явилась Фани в костюме любовницы разбойника, и можно сказать, что наряд ее был очень хорош. На голове ее была тоже какая-то шапочка, стан обхватывался коротеньким с корсажем платьицем, сшитым наподобие швейцарских.
- Этот костюм не верен, mademoiselle, - сказал трагик, осматривая ее.